Три килограмма конфет (СИ)

Но реальность оказалась непредсказуемой и странной, с одной стороны, став для меня полной неожиданностью, а с другой — наспех собрав воедино ошмётки веры в лучшее.
≫ Поля, прости меня пожалуйста.
≫ Скажи мне, где ты. Нам правда нужно нормально поговорить.
Я глубоко вдохнула и следом резко выдохнула, пытаясь понять, какое решение станет наиболее правильным в этой ситуации. Взвешивала, как мне стоит поступить, чтобы сделать всё как следует, не угодить в очередную ловушку, не поддаться слабости и не сделать нас заложниками собственных чувств.
А пальцы уже стремительно набирали текст с указанием места, где нам нужно было встретиться через несколько минут. Потому что я, чёрт побери, просто безумно этого хотела.
— Привет, Полина, — я оторвалась от экрана телефона и недоверчиво посмотрела на Диму Романова, стоящего прямо напротив. Он подошёл настолько близко, что сквозь душный, спёртый воздух зала мне удалось почувствовать запах его одеколона, больше не круживший голову, а вызывающий стойкое отторжение и лёгкую брезгливость.
Впрочем, смотреть ему в глаза мне до сих пор было ужасно неуютно, будто в этот самый момент я возвращалась в двенадцать месяцев своего позорного воздыхания по его псевдосвятому лику, поэтому я смущённо отвела взгляд и сделала маленький, еле заметный шажок назад, тем самым вызвав у него ещё более широкую и счастливую улыбку.
— Ты что-то перепутал, Дим, — громко выступила Наташа, наоборот, решительно шагнув вперёд из-за моей спины. — Место для мудаков выделено у стены напротив.
— Может быть, потанцуем? — показательно игнорируя Колесову, обратился он ко мне, медленно и грациозно придвигаясь всё ближе, бесцеремонно вторгаясь в моё личное пространство, в котором я точно не хотела бы его видеть.
«А ведь когда-то очень хотела», — издевался внутренний голос, и внезапно в полной мере прочувствованная на себе жара, стоящая в помещении, начала вызывать невыносимую тошноту.
По крайней мере, мне хотелось думать, что виной всему именно жара.
— Нет, — уверенно ответила я и даже покачала головой, чтобы не приходилось повторять несколько раз, перекрикивая музыку.
— Нет? — искренне удивился Дима и досадливо поджал губы. И по всем законам жанра он должен был развернуться и уйти, но вместо этого выдавил из себя ещё более обольстительную улыбку и перешёл в раздражающе-активное наступление: — Почему нет, Полина? Всего лишь один маленький танец.
Его ладонь обрушилась на моё плечо внезапной раздражающей тяжестью, которую не удавалось скинуть простым и привычным движением. И мне становилось неприятно, противно, страшно, а ещё вдруг захотелось, чтобы Максим оказался рядом именно сейчас.
Бойтесь своих желаний!
— Я же сказала: нет! — его пальцы начинали давить слишком сильно, принося боль, и я схватила его за руку, собираясь всё же скинуть её со своего плеча, а в ином случае оставить ему ногтями несколько глубоких царапин на ладони в дополнение к только недавно зажившему уксусу от Марго.
— Полин! — дёрнула меня за локоть Ната, и по её громкому взволнованному голосу, по испуганному тону и сквозившей в этом простом оклике панике я сразу поняла, что именно произошло. Посмотрела в сторону входа в зал, но успела заметить только мелькнувшую вдалеке тень и вспомнить, что так и не отправила уже написанное сообщение.
Проклятый день, проклятый вечер, проклятый Дима Романов и моя собственная проклятая дурость. Ничего хуже того зрелища, которое увидел Иванов, и придумать было нельзя, но самое обидное, что оно не имело ничего общего с реальностью.
— Да отвали ты! — в сердцах бросила я, с трудом оттолкнула от себя Романова и, не раздумывая, бросилась из зала, чувствуя, как быстро, яростно, почти болезненно пульсируют под током крови вены и ноет от тревоги сердце.
Сегодня мы с Максимом вовсю играли в кошки-мышки, жестоко кусали друг друга за самые слабые, уязвимые места и убегали тем сильнее, чем нас бросались догонять. Предубеждения, впитанные с молоком матери, приобретённые за непродолжительную жизнь, отражающие наши сокровенные страхи и те переживания, в которых мы сами не всегда находили силы признаться, крепко держались за нашу несуразную гордость, и все вместе они делали всё возможное, чтобы пустить нас по самому тернистому пути, где за каждым уверенным шагом вперёд непременно следовало болезненное падение.
 
А за последний час, пропитавшийся солёной водой слёз, я умудрилась набить столько шишек, что самой становилось страшно. Страшнее собственной глупости был только телефон, внезапно оказавшийся вне зоны действия сети, и пустое место там, где должна была висеть куртка Максима.
От отчаяния я заломила руки и осмотрелась по сторонам, хотя и так была уверена, что он не прячется от меня за чьей-нибудь норковой шубкой или объёмным пуховиком. Догнать же его на улице становилось почти невыполнимой задачей, но это последнее, что мне оставалось сделать перед тем, как сдаться и который раз за этот вечер смириться с его потерей.
Свою куртку я сорвала с крючка так резко, что петелька жалобно хрустнула, отрываясь. Застёгиваться пришлось прямо на ходу, бегом пересекая настолько неудобно расположенный и чертовски длинный холл гимназии. И уже ощутив первые дуновения зимнего воздуха, неприятно кольнувшего разгорячённую и влажную кожу, я услышала позади себя своё имя.
Не то. Не тот голос, не та интонация, даже злость совсем не та, которую я когда-то безрассудно бросалась укрощать, смело поглаживая по морде с широко раскрытой задастой пастью.
— Куда это ты помчалась, а? — тявкнул Романов, нагнав меня уже на крыльце, без раздумий выскочив на улицу вслед за мной прямо в школьной форме.
— Что тебе от меня нужно? — его настойчивость начинала не на шутку меня пугать, и в голову невольно лезли воспоминания о том, как Рита описывала их новогоднее свидание. Ведь тогда он тоже не хотел её отпускать, взбесившись после первой же попытки сбежать. И сейчас его ладонь снова впилась в моё запястье, словно на нём защёлкнулся невидимый наручник. — Да пусти же! Ты не понимаешь значение слова «нет»?
Я попробовала выдернуть руку из его хватки, но только нелепо дёрнулась в сторону и шикнула от боли в неудачно вывернувшейся руке. Хотелось сесть прямо на ледяную корку, покрывавшую землю, обхватить себя руками и реветь от досады, что всё закончилось вот так абсурдно. Злобно скалящийся и неадекватный в своих поступках Дима крепко держит меня, не позволяя вырваться, в то время как Максим наверняка стремительно удаляется прочь от гимназии, считая меня ветреной дурой, бросившейся мелко мстить ему за нанесённую обиду.
— Да что ж вы такие сложные, а, что подружка твоя, что ты? Как бегать за мной, так ты всегда в первых рядах была, — он широко ухмыльнулся, заметив, как мои глаза округлились от изумления, а с приоткрывшихся губ сорвалось маленькое облачко пара. — Что, думаешь, я не заметил? Знаю я таких, как вы. Сначала строите из себя невинных овечек, а сами только и ждёте, чтоб вас прижали к стене и залезли под юбку.
Я чувствовала себя беспомощной и раздавленной, глядя на его мерзкую, самодовольную усмешку, и скорее по инерции всё ещё пытаясь высвободить свою руку. Нырнуть бы в ближайший сугроб, чтобы смыть с себя хоть маленькую часть той грязи, в которой оказалась выпачкана с ног до головы, приложить к лицу пригоршню холодного снега и растереть по горящим огнём щекам, пока меня не спалило изнутри пламенем стыда.
Забыться и не думать больше ни о чём. Стараться даже откинуть противную мысль о том, что лучше бы это я умерла вместо Кости.
 
Лучше бы я.
Смотреть на вызывавшую тошноту физиономию Романова долго не пришлось. Наверное, и несколько секунд не прошло с момента окончания его омерзительной речи, как его резко дёрнули, разворачивая, и уже слегка онемевшее запястье вдруг оказалось на свободе. Я успела мельком увидеть исказившееся от ярости лицо Иванова, а потом услышать только приглушённый рык, с которым он почти сбил Диму с ног.
Я не успела ничего сделать, да и не уверена была, что вообще смогла бы. Они сцепились быстро и крепко, пытаясь сильнее ударить друг друга и в то же время по возможности блокируя ответные удары, подобрались опрометчиво близко к краю лестницы и тут же полетели вниз.