Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11
Куда же деть оружие? Под ванной может поржаветь, а машинка и так далеко не новая; в трубу, за решетку вентиляции, – не пролезает; пол не поднимешь – это тебе не паркет в старых домах, тут везде линолеум. Помыкавшись, он решил сунуть парабеллум в диван, предварительно завернув его в тряпки и клеенку.
Второе – куда девать деньги? Взятое у Котенева Аркадий разделил: Кислову были выданы облигации, чтобы он обменял их в разных сбербанках на наличные; Жедю отданы золотые побрякушки, а деньги Лыков взял себе. Их оказалось много, столько в руках Аркадия никогда еще не бывало. Сначала он хотел спрятать их между листов книг, стоящих на полках, но сообразил, что его книг не хватит, чтобы рассовать по ним все купюры. Поколебавшись, сунул толстую пачку в телевизор, сняв с него заднюю крышку панели и потом аккуратно поставив ее на место. Эти заботы как-то отогнали беспокойство и страх, поселившиеся в душе после посещения квартиры Михаила Павловича.
Сначала, когда поехали к подпольному миллионеру, Аркадий нервничал – все время казалось, что Жедь не так надел милицейскую форму, которую он где-то раздобыл; потом чудилось, что двери не откроют, а если и откроют, то могут позвать соседей или усомниться в подлинности ордера на обыск, который достал тот же вездесущий Жедь. Хотя, какой там ордер – приличная фальшивка. И всю дорогу мешал непривычный пистолет: хотелось его переложить, перепрятать, чтобы не врезался то рукоятью, то стволом в разгоряченное, потное тело. Для себя Аркадий твердо решил не отступать – если что не так пойдет, то забыть про ордер и фальшивые удостоверения, а доставать оружие и требовать деньги. Но обошлось. А теперь отчего-то страшно – вдруг Михаил Павлович надумает заявить?
Лыков старался успокоить себя тем, что побоится Котенев обращаться в милицию или прокуратуру, чтобы не «засветиться». Чего волноваться, если ты пошел ва-банк в непростой игре за собственное благополучие – теперь выгрызай его зубами, дорогой Аркашка, не зря же твое имя означает, в переводе с греческого, «счастливый»…
Спал Лыков плохо. Мучили липкие кошмары, в которых Котенев вдруг оказывался не вялым и покорным, как у него на квартире, а совсем другим: хитрым, неуловимым, злобным и очень сильным. Просыпаясь, Аркадий вытирал выступивший на лбу пот, шлепал босыми ногами на кухню и жадно пил холодную воду, надолго прилипая губами к водопроводному крану. Не чувствуя облегчения, отрывался и снова заваливался на диван, с нетерпением ожидая – пожалуй, впервые в жизни – рассвета и звонка будильника, когда надо будет снова встать, одеться, выйти из дома и чем-то заняться среди людей…
Утро пришло яркое, солнечное, завтрак туриста из баночки показался весьма аппетитным, и Аркадий повеселел. Наскоро побрившись и, по укоренившейся привычке, прочтя вчерашнюю газету в туалете, он отправился на работу.
В отделе словно ничего и никогда не могло измениться – те же лица, надоевшие кипятильнички и бутерброды, шахматная доска, утренняя сигарета и болтовня о мелких новостях.
– Посмотришь программку? – заискивающе попросил Суздальцев, подсовывая Лыкову свою работу. Аркадий взял. Как он и ожидал, Суздальцев опять вовсю халтурил, не желая напрягать мозги и надеясь выкрутиться с чужой помощью. Но работать за него Аркадий не был намерен.
– Вот тут напортачил, – найдя ошибку, он ткнул пальцем в программку и вернул ее.
– Да бросьте вы эту программку, мужики. Слыхали новость? – спросил Никифоров.
– Какую? – сразу же отложил работу Суздальцев.
– Оперативники к нам приехали!
Аркадий хотел спросить, откуда это известно Никифорову, но почувствовал, что не может вымолвить ни слова – в горле словно застрял шершавый ком.
– Да? – живо заинтересовался Суздальцев. – А откуда?
– Думаю, с Петровки, – наслаждаясь произведенным эффектом, солидно пояснил Никифоров, которого Лыкову захотелось обозвать скотиной и треснуть по голове чем-нибудь тяжелым.
– Зачем? – наконец обрел он дар речи.
– Вот в этом-то, братцы мои, вся штука, – важно сощурился Никифоров. – Завхоза нашего привлекают.
– Куда привлекают? – не понял Суздальцев.
– К уголовной ответственности. Проворовался, голубчик. Попарится теперь в тюряге, зато, наверное, есть, что вспомнить.
– Откуда ты знаешь? – подходя к окну и прикуривая, спросил Лыков.
– Афанасий жаловался в коридоре секретарю парткома, – наслаждаясь всеобщим вниманием, рассказывал Никифоров. – Я на «палубу» в туалет пошел: там поприличнее и бумагу дают для начальства, а они как раз около дверей остановились. Я поздоровался – и шмыг внутрь, но сам за дверью притих и слушаю. Секретарь вещал, что наш завхоз большие денежки спер. И куда ему, старому хрычу?
– У него трое детей, – вставил Суздальцев. – Может, для них старался? А то бывает, седина в бороду, а бес в ребро?..
– Думаешь, для детей? Афанасий толковал, что с моральным обликом слабовато не только у завхоза, – весело осклабился Никифоров.
– Кто знает? – повернувшись к нему, откликнулся Лыков. – Моралисты трудятся над искоренением злоупотреблений, а достоверно ли, что род людской способен усовершенствоваться? Да и есть ли существенная разница между нашими добродетелями и пороками?
– Ты прямо как по писаному, – засмеялся Суздальцев.
– Зря смеешься, это действительно писано Екатериной II в письме к графу Чернышеву. Книжки надо читать, Леня. А насчет завхоза? Вдруг ему действительно на прокорм троих детей не хватало? Зарплата у нас не разгуляешься. Болтать можно, а вот попробуй жить, когда не хватает…
– Совести у него не хватало! – махнул рукой Никифоров.
– Да? – обозлился Аркадий. – Наш бедный завхоз попался, и теперь все будут визжать о совести, нравственности, идеалах светлого будущего. А каждому приходится выбирать: быть лучше или жить лучше.
– Точно, выбирать приходится, – подтвердил Суздальцев и уточнил: – быть честным или воровать.
Аркадий набрал номер телефона Олега Кислова. Трубку долго не снимали, потом подошел сам Олег и сонным голосом сообщил, что все нормально – клиент никуда не шастал и вел себя как обычно.
Затем он набрал номер Жедя.
– Привет, это я. Завтра поедем ко второму, предупреди ребят – суббота будет, намылятся еще куда.
– Ладно, – вздохнул мастер по приему стеклотары и поинтересовался: – Кого наметил? Тощенького?
– Наоборот, – усмехнулся Аркадий, – толстенького.
Проснулся Лушин около половины девятого утра. Повернувшись на спину, увидел, что жена уже встала и, наверное, сейчас готовит ему завтрак. Варит кофе и овсяную кашу: привычка, перенятая в туристической поездке за рубеж, где все едят овсянку. Энергично потерев лицо ладонями, Лушин поднялся, подошел к стоявшему около окна трюмо и поглядел на свой отвисший живот – растет, будь он неладен, даже овсянка не помогает.
Накинув на поросшие редкими волосами плечи махровый халат, Александр Петрович выплыл из спальни в коридор. Около кухни уже вертелся Сеня, ожидая завтрака.
– Доброе утро, – вежливо поздоровался он с Лушиным.
– Доброе, – ответил тот, вспоминая вчерашний разговор по телефону с Котеневым.
Уверял, подлец, что все решено наилучшим образом – договорился, мол, с людьми старшего компаньона, они дадут охрану, и можно более ничего не опасаться. Слушая его заверения, Александр Петрович поддакивал, а сам думал: дурака Мишку могли самого обмануть, наобещать с три короба, но ничего не сделать.
Закончив разговор, он закурил и начал мысленно перебирать знакомых, способных оказать ему действенную помощь в охране квартиры. Наконец, в памяти выплыло лицо дальнего родственника по линии жены – Сени. Здоровенный, как танк, занимался какими-то экзотическими видами борьбы. Весу в Сенечке больше центнера, зарядку делает с пудовыми гирями и, конечно, не откажет. А если дать деньжат, то уж точно будет готов на все. Не откладывая дела в долгий ящик, Александр Петрович разыскал по телефону Сеню. И вот теперь он ночует здесь, и на душе стало немного спокойнее.