Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11

Послышались осторожные шаги по деревянному настилу у двери, Засекин замер. Но шаги удалились. Засекин быстро опустил плиту и, услышав скрип ключа в замке, отскочил к своему месту.
Лисовский подошел к столу, оперся на него руками и смотрел на просветлевшие иконы. Похвалил:
— Молодец, понимаешь дело, заплатят хорошо.
Засекин старался не смотреть на Лисовского, было стыдно, что дернуло его совать нос в чужие дела. «Небось музейные находки там держит, такие работники — настоящие фанатики. Пока сами не разберутся, что удалось им найти, никому не показывают, да и от характера зависит — старик, видно, не любит зря рот открывать». Сколько уже ему Засекин всего для музея делал, а ведь первый раз похвалил.
— Жалко из рук выпускать, — уже вслух сказал он. — Вы не знаете, где будет выставка? Надо съездить, попрошу друга на цветную пленку щелкнуть.
Евгений осторожно приставил иконы к стене:
— На них, мать честная, надо при свечах смотреть. А в окладах каковы? Чудо! Откуда они? Кто их нашел?
— Пока говорить об этом не велено. Академик опишет, будешь читать про них статьи. А сейчас помалкивай.
Старик говорил отчетливо, веско. Засекин спросил:
— А что, в музей еще не поздно? Мне ведь утром рано ехать. Сколько делал для вас, а в музее так и не был.
— Не дело затеял завтра-то ехать. Иконы сейчас заберут, отправят с посыльным, а мы с тобой поужинаем, как положено, и обсудим дела.
Сходили в ларек, купили еды. Лисовский расщедрился, взял бутылку водки. «Видно, оценил работу, — подумал Засекин, — любит старик свое дело».
Лисовский достал чистое полотенце, постелил на стол.
— Ты посиди, я огурчиков малосольных попробую достать. Дверь-то запру, а то шляется народ, не надо, чтобы тебя видели.
Лисовский пришел мрачный. Разложил на столе еду, пригласил Евгения. Разлил водку в стаканы.
— Ну что ж, хорошую работу не грех и обмыть.
Когда Засекин заметно опьянел, Лисовский предложил:
— Мастер ты хороший, цены тебе нет. Я за это тебе такие штуки покажу... по большому секрету. Никто еще не видел.
«Наверно, свою захоронку покажет. Придется остаться», — подумал Евгений.
— А сейчас пойдем порыбачим. Самая пора. Костер разведем, ушицы наварим.
— А что, неплохо, — согласился Засекин.
Шли вдоль реки. Евгений поглядывал по сторонам, негромко насвистывая.
— Не свисти, — оборвал его старик.
Засекин устал и уже пожалел, что потащился в такую даль.
— Скоро, что ли? — спросил он раздраженно.
— С километр осталось. Не кисни, я для бодрости пузырек захватил.
 
Наконец подошли к заброшенной сторожке. Но реки поблизости не видать.
Зашли в сторожку, достали еду, Лисовский вынул металлическую фляжку.
— Спиртяга, не сравнишь с местной водкой.
Засекин отпил немного.
— Будем вести разговор, — сказал Лисовский. — Знаешь, что ты со мной сделал? Зарезал. Не думай, что на этом разживешься. Завтра же тебя сгребут: украл музейные ценности.
— Ты что, спятил? Кто у тебя спер ценности?
— Не прикидывайся. Может, скажешь, что не лазил в подполье? Все равно увезти отсюда и продать тебе не удастся. Сбежать тоже не выйдет. Лучше скажи, куда все прибрал. Вернемся, я положу на место, ты с этого будешь иметь доход. Иначе завтра же тюрьма.
— Да ты что? Ничего я не знаю. Свои темные дела сам разбирай, меня не путай. Сбыл небось казенное имущество и теперь дураков ищешь. Я думал, ты человек, а ты сволочь, спекулянт!..
Засекин рванулся было к выходу. Но старик вцепился в него крепко.
— Хватит, не расходись. Я же видел все. Давай по-хорошему. Ты мне объясни...
Засекин сел. Старик налил ему в стакан.
— Чего кричишь? Я тебя жалею. Пропадешь из-за тех железок. Это же копии.
— Чего тебе нужно от меня?! — рассвирепел Евгений. — Ничего я не брал! Сроду не крал ничего!
 
— Хорошо. Ладно. Утихни.
Есть Засекин не мог. Он только отхлебывал спирт. А Лисовский подливал еще. Голова начала тяжелеть. Он отодвинул стакан, но ему стало совсем худо. Лисовский потряс его за плечо, толкнул. Засекин повалился на лавку, уже ничего не чувствуя и не слыша.
Лисовский убрал свой стакан и флягу и поставил на стол наполовину налитую бутылку. Потом смахнул со стола тлевший окурок, оставленный Засекиным, развалил лежавшие у печки дрова и хворост, поднес зажженную спичку... Он подождал, пока хворост занялся пламенем. Только тогда выскочил из сторожки и оглянулся — в оконце были видны отсветы пламени, и сквозь щели пробивался дым. Лисовский быстро зашагал в сторону, к лесному озеру, где в самом деле водилось много рыбы.
  
ГОСТЬ В ДЕРЕВНЕ
 
В ближайшей к Старицкому монастырю деревне приезжий попросился на постой в, дом Опариной. Хозяйка, Аксинья Мироновна, одинокая старуха, овдовев еще в войну, пускала изредка постояльцев — все человек в доме, все повеселее. Приезжий объяснил, что приехал из Москвы пожить несколько дней на природе, отдохнуть от городской суеты и поработать. Молодой мужчина — на вид скромный, пострижен аккуратно (не то что многие лохматые парни-туристы, которых вдова Опарина из уважения к своему дому и фамилии на постой не пускала), и это тоже пришлось ей по душе.
Вечером они сидели в горнице, чаевничали с городскими гостинцами. На столе шумел самовар.
— Так вы, Аксинья Мироновна, одна так и живете? Не скучаете?
— Бывает, и скучаю. Дети все уже семейные, навещают редко.
Приезжий — это был Бурмин — спросил хозяйку про мужа, а потом и про старые времена, когда еще, как он слыхал, тут помещик жил, Муренин.
Аксинья Мироновна сказала, что муж ее, Антон Кириллович, уважаемый был человек. Во время Отечественной партизанил. Большие деньги немцы за его голову сулили, да никого эти посулы не толкнули на подлое дело. Не от предателей погиб ее Антон, а в бою товарищей своих прикрывал. Коли гость интересуется, в школьном музее про ее мужа все написано, и автомат его посетителям показывают.
Честен был Антон! Ведь он еще до войны клад бесценный в лесу нашел, в дупле схороненный. Говорят, еще барин Муренин спрятал. Какие в том кладе ценности были! Не позарился на них Антон, все государству отдал. Про то и в газетах прописали... Потом приезжали из столицы ученые, про клад расспрашивали.
— А про Муренина народ у нас сказывал, будто в изголовье у него иконка лежала, наказывал в гроб ее положить, когда кончится. Да только там две иконки-то было. Вторую мужик соседкин, Клавденкин, домой принес. Он уж давно помер. А к этой Клавденке весной «музейщик» зашел, все уговаривал отдать ему икону, что в переднем углу стоит. Икона-то совсем старая, ничего не разглядишь, шибко потемнела. Смущал ее «музейщик», смущал, а Клавденка свою большую не отдала, показала другие, муренинские. Ну, он эти у нее купил. А тут Клавденка хватилась, что мужнину память отдала. Пошла к «музейщику», да он те иконы уж в Ленинград отправил.
На следующий день к вечеру, когда Бурмин после посещения Старицкого музея вернулся домой, мимо окна на мопеде проехал Сухарев — это был сигнал: есть новости. Бурмин пошел в условленное место.
Сухарев доложил, что осторожно наблюдал за часовней, скрывшись в кустах. Он увидел, как к нее подошел старик, оглянулся по сторонам, отпер большой замок на дверях и вошел внутрь. Через некоторое время вышел не один, а с Засекиным. Они вернулись в каморку, и вскоре старик вышел оттуда один, дверь запер на замок. Постоял, обошел часовню и снова подкрался к своей каморке. Подслушал у двери, а затем осторожно пробрался к часовне. Он пробыл в ней довольно долго. Затем подбежал к окну и шарил в бурьяне — что-то искал. И видимо, напрасно.
 
Он отошел в сторону и сел на камень. Был расстроенный, мрачный. Потом вернулся к себе. Перед тем, как отпереть дверь, осмотрелся.
— Наблюдение не прекращать, — приказал Сухареву Бурмин.