Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11

— Откуда же берет иконы Эньшин?
— Я тоже поинтересовался. Он сказал, что у него много знакомых коллекционеров. Они дают ему на реставрацию.
— А как Засекин относится к Эньшину?
— На это затрудняюсь ответить... Но мне кажется — нормально.
— Вы у Эньшина дома бывали?
— Приходилось.
— А из его работ какие-нибудь видели?
— Нет, ни одной, кроме оформительских. Дома у него есть хорошие этюды разных художников, видно, что подобраны с пониманием. Особенно хороши работы Анохина, их у Эньшина штук пять.
— Это что же, покупки или подарки?
— Точно не знаю, но думаю, что купил. Я ему и порекомендовал это.
— Вы знакомы лично с Анохиным?
— Да. Встречаемся, чаще всего в МОСХе. Он еще молодой, лет тридцати с небольшим. Он иногда и дома у меня бывает.
— Какие отношения у Анохина с Эньшиным?
— Понятия не имею.
— Андрей Андреевич, о нашей встрече и разговоре, пожалуйста, не проговоритесь ни Засекину, ни Эньшину. Спасибо вам за беседу. — Бурмин поднялся. — Работы ваши с удовольствием посмотрел. И надеюсь, с вашего согласия, поддерживать наше знакомство. Не возражаете?
— Напротив. Я думаю, у нас вскоре будет повод встретиться у меня.
Проводив гостя, Кораблев задумался:
«Ну вот, про Евгения пришлось рассказать. Вдруг навлек на него неприятности? И какой дьявол меня за язык дернул? Про Эньшина-то надо было сказать, тут явно нечисто. А вот Засекина зря приплел... Как бы у него неприятностей не было. Надо бы бросить ему эту халтуру. Все богему изображает, лучше бы учиться пошел...»
После совещания с полковником Шульгиным было решено рассказать Кораблеву о поисках коллекции Муренина. У Кораблева много знакомых, связанных с коллекционерами, и, возможно, он сумеет что-нибудь выяснить.
Узнав об этом, Кораблев, не раздумывая, включился в поиски.
При встрече с Кораблевым Бурмин спросил:
— Вы не пытались узнать у Засекина что-нибудь интересующее нас?
— Пытался, но мне это приходится делать с осторожностью. Я ему ничего про коллекцию не говорил, но постараюсь узнать, чем ему приходится заниматься. Он последнее время был занят на реставрации церкви. Сейчас его Эньшин отозвал для какой-то срочной работы, и Засекин мне проговорился, что едет по его поручению в Старицкое. Все-таки что-то Эньшина там интересует.
— Когда туда едет Засекин?
— Завтра. Он обещал сегодня ко мне зайти.
О разговоре с Кораблевым Бурмин тотчас же сообщил полковнику Шульгину. Тот немедленно связался с начальством, и было решено, что Бурмин с двумя сотрудниками из его группы поедет в Старицкое.
  
ДЫМ В ЛЕСУ
 
Засекин доехал до остановки Малые Камни. «Подходящее место», — подумал он, еще издалека увидев из автобуса живописный холм и речку. Особенности характера Евгения в этом случае, как и во множестве других, одержали в нем верх над серьезным внушением Эньшина, что надо ехать как можно быстрее: вещь, которую надлежало отреставрировать особенно тщательно, должна попасть на выставку. Евгению нужно поспешить, и спиртного в это время ни-ни. Наверно, это и в самом деле серьезно, потому что Эньшин не дал ему ни копейки аванса, кроме как на дорожные расходы.
Вместо того чтобы напрямик пройти к монастырю, Засекин спустился к реке, искупался и блаженно растянулся на чистом мелком песке. Легкие облака плыли по синему небу, в воздухе слышалось жужжанье насекомых, стрекот кузнечиков — музыка погожего летнего дня.
Евгений подумал, что за все это лето он впервые вот так отдыхает от города. Наверно, и в старину живописцы, прежде чем начать работу, уходили в леса, в поле, и им среди этой красоты виделись будущие фрески... А как выбирались места для монастырей! Вон, с какой стороны на него ни посмотришь — только диву даешься. Если б каждый день бывать на такой природе, так и работалось бы по-другому, и он, Засекин, сам мог бы создать что-нибудь стоящее, а не только реставрировать чьи-то чужие творения.
Он бы расписал, например, целую стену... небо с облаками вот такими же, луг цветущий, а на нем красивых людей... Женщина на переднем плане была бы похожа на Тоню...
 
Евгений представил, как пригласил бы потом Тоню на открытие своих росписей. Потрясенные зрители, шепот восхищения... а он, автор, в простой одежде (не стоит подражать моде, это все суета) стоит рядом с Тоней и знает, что отныне только он один существует для нее на свете...
Если бы не голод, заставивший Засекина отвлечься от своих мечтаний, он не торопился бы покидать это чудесное место. Пришлось одеваться и отправляться в путь.
Он осмотрелся и зашагал к холму, на котором виднелись строения, а дальше за ними березовая роща, пронизанная светом, и пригорки с деревнями и пашнями.
Засекин отыскал «старика», как называл он про себя Лисовского. Тот встретил посланца не особенно приветливо и был недоволен поздним появлением Засекина.
Евгений передал все, что приказывал Эньшин, и готов был сразу же приступить к делу, но Лисовский коротко буркнул:
— Утром. Как придет заведующий.
От себя Засекина не отпустил, на просьбу провести его по музею ответил: неурочное, мол, сейчас время.
Лисовский жил в небольшой пристройке, примыкавшей к часовне. Он соорудил это жилье из строительных отходов, но достаточно основательно.
Лисовский предложил Засекину поужинать вместе с ним, и после этого они легли спать. Евгений никак не мог уснуть — все ворочался на жестком топчане. Наконец задремал, но вскоре опять проснулся и увидел, что Лисовского нет, а дверь притворена неплотно. Евгений решил, что старик вышел и вот-вот явится. Но тот все не возвращался. Тогда Засекин накинул на голые плечи куртку и вышел. Поежившись от ночной свежести, он огляделся — Лисовского нигде не видно. «Куда же пропал старикан?» — подумал он и вдруг увидел блеснувший на миг свет в часовне.
Засекин осторожно подошел к узкому оконцу часовни и заглянул в него.
Старик при свете карманного фонарика нагнулся к отверстию в полу, повозился и задвинул его плитой. Засекин подумал, что старик может увидеть, как он подглядывает, тихонько отошел от окна, юркнул в хибарку и улегся на топчан. Вскоре Лисовский вернулся, но Евгений даже не пошевелился и не подал вида, что заметил его отсутствие.
Утром, когда Засекин проснулся, Лисовского уже не было, постель прибрана, на столе почти остывший чайник, хлеб, яйца и соль.
Ночное происшествие походило на сон. «Чудной какой-то этот старик, — подумал Евгений. — Шастает по ночам, все ему не спится. Меня, что ль, побоялся, чего-то надумал припрятывать... Чокнутый, что ли?»
Засекин позавтракал и прибрал на столе, когда Лисовский вернулся:
— Пойдем, пора браться за дело.
Они пошли в часовню.
Стены часовни, сложенной из белого камня, изнутри были сплошь заставлены стеллажами, на которых разложены остатки от надгробий с бывших помещичьих могил да части резного алтаря с сохранившейся кое-где позолотой. Один угол был освобожден для работы, между стеллажами положена крышка от стола.
— Ну и атмосфера здесь... закоченеешь, — заметил Засекин, поеживаясь.
— На вот, положи под ноги. — Лисовский протянул ему доски. — На замок тебя запру, чтоб никто не мешал.
Он подал Евгению три небольшие иконки:
— В случае чего, никому не объясняй. Такое поверие — до конца работы нельзя показывать.
Лисовский вышел, и в замке на двери часовни щелкнул ключ.
Разглядывая темные доски икон, Евгений загорелся азартом: сквозь черноту виделось ему, как засветится вся гамма цветов — белого с охрой и синим, — загорится позолотой, проглянут лики святых, к которым Засекин относился по-свойски.
 
Он не замечал уже ни сырости, ни холода — работа захватила его.
Мешал ему только Лисовский. Он заходил несколько раз, молча наблюдал за работой и, уходя, не забывал запереть на замок дверь часовни.
На четвертые сутки, когда работа подходила к концу, Лисовский долго не появлялся, и Засекина неудержимо потянуло посмотреть, что же там, под полом, где ночью возился Лисовский. Выглянул в окно — Лисовского поблизости не было видно. «А, была не была». Засекин попытался приподнять плиту, но не смог. Увидел у двери топор, поддел лезвием. Плита приподнялась, под ней отверстие. Опустил руку по самое плечо, нащупал железный сундучок, но стронуть его с места не удалось — слишком тяжелый.