Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11

Настроение у меня в то утро было неважное, а этот человек встретил меня как раз в такую минуту. Он предложил мне икону. Величиной она была точно такая, как ваша фотография, но, разумеется, без украшений. На их месте — клейма. Написана на старой доске, по-видимому, по живописи, которую восстановить было невозможно, или она не имела ценности. Поверьте, это была искуснейшая подделка, на такую можно клюнуть и знатоку. Но, к сожалению, я был тогда в таком состоянии... не сообразил, что эта икона, вернее, копия с нее... — Кузнецов вдруг замялся. — Словом, не сообразил, что копия сделана добросовестно и даже как копия представляет интерес. А что это подделка, определил лишь по срезу доски. Она была отпилена с двух сторон по размеру подлинника, все вроде бы и заделано тщательно, но я незаметно поскоблил и заподозрил, что срез свежий. Но это мало кто может определить сразу — у меня есть свои секреты...
Так вот, вижу — незнакомец начинает нервничать, что я долго рассматриваю, мы ведь стояли в подъезде. Он заверил, что икона подлинная, за большую сумму куплена в Каргополе у священника-коллекционера и что он предлагает мне ее по поручению владельца — тот не желает назвать свое имя, но хочет, чтобы икона была в моей коллекции. Вы понимаете, что это такое? Я ему сразу же ответил, что в темные сделки никогда не вступаю, иконы «со стороны» не покупаю, поскольку это законом не одобряется.
Забыл вам еще сказать, что человек этот не выглядел перекупщиком краденого. Я ведь и таких встречал. Он сказал, что ничего «темного» здесь нет и что раньше икона была в окладе, а потом его сняли, и пришлось доску чуть срезать с двух краев. А ведь я ему о срезах и слова не сказал. Похоже на правду — ведь клейма поновлены и вроде в тех местах, где был оклад. Я еще раз внимательно рассмотрел клейма и окончательно убедился — это всего лишь подделка. И рассердился, конечно, что меня за глупца принимают. Что-то я этому человеку сказал резкое, но он шел рядом до самого рынка, хотя я брюзжал и ворчал. Он исчез сразу, как только мы оказались в толпе... Да, но что же все-таки вы от меня хотите узнать, молодой человек?
— Примерно то, что вы рассказали. И не можете ли поточнее вспомнить приметы того человека? И не известна ли вам принадлежность этой иконы к какой-либо коллекции? У нас есть предположения, но ваше подтверждение для нас важно.
— У меня не предположение, а уверенность в том, что икона эта из коллекции помещика Муренина. Вот, пожалуйста, копия с описи его коллекции. — Кузнецов подал лист Бурмину. — Вот видите? Описан не только сюжет, но и размер, и количество камней, и какие именно камни. Так что усомниться трудно... А насчет описания того человека... Зачем это вам? Я и так сожалею, что сказал лишнее. В деле коллекционирования есть нюансы, понятные лишь специалистам. Мотивы, по которым человек так вел себя, могут быть некоторым образом оправданы. Поэтому, не зная сути дела, я не должен был упоминать о нем. Одно слово «донос» вызывает у меня вполне определенную реакцию... Поймите, мне это крайне неприятно. При чем здесь этот человек? Вы о нем и не знали, пока я не проболтался.
Кузнецов поднялся, собрал книги, всем видом показывая, что посетителю пора откланяться.
«Что же делать? — соображал Бурмин. — Уйти? Но разговор-то не окончен... Вызвать его в управление? Не годится. Он может замкнуться. Все объяснять пока преждевременно».
Он положил фотографию в портфель, застегнул его и задержался у иконы. На большой доске, должно быть, на боковой створке, была изображена фигура ангела в зеленовато-синем одеянии. По сравнению с новгородским Георгием она казалась скромнее, будничней. И хотя южная темнота лица ангела и тонкие черты с прямым длинным носом — от Византии, в выражении глаз и рта, немного припухлого, по-юношески наивного, было много схожего с обликом славянского отрока.
Бурмин внимательно рассматривал икону.
— Это, должно быть, шестнадцатый век, — обратился он к Кузнецову, — икона напоминает голову ангела из Дмитровского собора, хотя написана позже лет на триста-четыреста.
 
Кузнецов с удивлением и интересом смотрел на Бурмина.
— Совершенно верно. В самом деле, написана в шестнадцатом веке псковским мастером. Она была частью иконостаса и должна была смотреться с большого расстояния: видите, как очерчен контур. И потом, псковская икона более драматична, нежели новгородская, и краски беднее, вместо золотого фона — охра. Но мне такая живопись ближе — люблю сдержанность. Это мой любимый образ, и я рад, что вы его оценили. Так и быть, покажу вам еще кое-что. Простите только мое любопытство: что за странное сочетание — ваше ведомство и вдруг знание искусства, тем более икон?..
Бурмин улыбнулся простодушно:
— Специалистом себя не считаю, но основы изучал.
— Как это понимать? Теперь, выходит дело, и эм-вэ-дэ, — Кузнецов нарочно растянул это слово, — свои кадры учит разбираться в искусстве?
Бурмин ответил сдержанно:
— При надобности учит и этому, но я еще прежде изучал основы искусствоведения, для моей работы это необходимо.
— Выходит дело, отстаю от жизни. Живу, значит, старыми представлениями. Вы уж извините за неумеренное любопытство.
— Признаться, заочно я с вами давно знаком. И с монографией о вас. Иллюстрации ваши собираю...
— Вот даже как? Но пришли-то вы ко мне по заданию!
— Нет. Просто была необходимость посоветоваться со знатоком, и это меня обрадовало как предлог для знакомства с вами... и дело требует заключения такого специалиста, как вы.
Кузнецов посмотрел на часы:
— У меня еще есть время, мы можем побеседовать...
  
ДЕТЕКТИВ И ЖЕНЩИНА
 
Из раскрытого окна в комнату со двора доносился шум: крики и смех детей, лай собаки, джазовые ритмы транзистора. Бурмин уже давно беседовал с искусствоведом Ниной Ивановной Озерцевой. Он пришел к ней, чтобы выяснить, кто из живописцев занимается реставрацией, с кем ему полезно познакомиться в связи с делом о муренинской коллекции. Бурмин рассчитывал на ее возможную помощь, ведь ему стало известно, что Озерцева пользуется у художников уважением и круг ее знакомств довольно широк.
При первом взгляде на Озерцеву привлекали внимание ее глаза, голубовато-серые, отененные густыми ресницами. Их живое выражение говорило, что она человек эмоциональный, в манере же и в разговоре ей подчас были свойственны сдержанность и даже некоторая суховатость.
Бурмин обратил внимание на ее каштановые с медным отливом волосы, на приятный матовый оттенок лица, какой часто встречается у людей с рыжеватыми волосами.
Бурмин поймал себя на том, что, кажется, слишком засмотрелся на эту привлекательную женщину, и поспешил начать разговор о деле, приведшем его сюда.
— Нина Ивановна, кого из художников, работающих в историческом жанре, вы считаете наиболее интересным?
— Пожалуй, Алексей Николаевич Горский. У него давнее увлечение древней живописью. Темы его работ: улицы старой Москвы, жизнь Киевской Руси, строительство крепостей — и все это со знанием материала, все достоверно. Есть у него цикл гравюр о городах России. Вы можете побывать в его мастерской. Общаться с ним очень приятно: он разговорчив, доброжелателен, прекрасный рассказчик.
— А реставрацией он занимается?
— Официально — нет. Может быть, для себя что-нибудь и делает.
— Сколько ему лет?
— Примерно шестьдесят. Но он подвижный, энергичный.
— Мне нужно узнать, занимается ли он реставрацией.
— Так вы сами можете спросить его. Запишите телефон.
— Да нет, придется наведаться к нему, если вы мне протекцию составите.
 
— Охотно.
— Скажите, пожалуйста, кто из художников увлекается коллекционированием древней живописи, прикладного искусства и ювелирных изделий?
— Могу назвать несколько фамилий, но это те, у кого есть что-то ценное. Ювелирные изделия, насколько я знаю, не собирают, для этого нужны большие деньги. Настоящие коллекционеры чаще не из числа художников. Это одержимые люди, все свободное время и средства они отдают своему хобби.