Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11
Часть коллекции помещика Муренина нашел егерь Опарин, как и описывал. Лежала перед Бурминым справка, что Опарин Антон Кириллович погиб, защищая Родину в 1943 году, был руководителем группы партизан Больше-Каменского района. Награжден посмертно орденом.
После того как в 1936 году был найден клад, это событие связали с пребыванием в сторожке помещика Муренина, который скончался там в 1917 году. Припомнили рассказы про непонятную гибель его приближенного Кузьмы Бородулина.
Под развалинами печки нашли железную коробку, в ней еще четыре предмета — три небольшие иконы в окладах и одну нагрудную, украшенную камнями. Специалисты сказали, что это предметы большой ценности.
Под иконами лежала опись, в которой собственной рукой Муренина были перечислены предметы его коллекции, время и место их создания. Было также написано отдельно, что, кроме перечисленных ценностей, имеются книги, рукописные по пергаменту, с рисунками и буквицами, что книги эти дороже всех камней и золота и что других таких книг нет более нигде.
Муренинские сокровища пытались отыскать, наводили справки, приезжали ради этого из Москвы ученые, делали раскопки на барской усадьбе и возле сторожки — ничего не нашли. А потом война прервала все дела по розыску муренинских сокровищ.
Но все-таки одну из исчезнувших вещей коллекции Муренина удалось обнаружить случайно уже двадцать с лишним лет спустя. Профессор искусствоведения Воронцов побывал в Англии и, знакомясь с одной частной коллекцией, увидел рукописную книгу в старинном переплете — письмо по пергаменту с цветными рисунками и буквицами. Воронцов был наслышан о коллекции Муренина, знал опись ее вещей и то, что книга из этой коллекции числится у нас необнаруженной.
Владимир Михайлович читал письмо Муренина к брату в Петербург, найденное в необработанных материалах муренинского архива. Муренин писал:
«...охотой не прельщаюсь, важное ль дело гонять долгие версты за зайцем. Занятие это пустое, только для препровождения времени придумано, чтобы развить в себе жестокость да азарт и похваляться после содранной с живой твари шкурою. Я занял свое время в деревне делом не только приятным, но и весьма полезным для тех людей, что будут после нас жить. Им дивно будет, сколь много ума и мудрости имели их предки, кои писали летописи и книги. С трудом добываю эти книги, дабы собрать их в одно место, а по смерти своей передать их не наследникам, а человеку, который занимается наукой исторической и не даст им исчезнуть бесследно.
Собрал я этих книг уже семь штук и радуюсь тому. Приезжай, и ты порадуешься вместе со мной. Для меня истинное счастье их листать, даже запах их мне приятен, а само письмо и каждое украшение большое удовольствие доставляют».
Теперь, после того как удалось установить принадлежность к коллекции Муренина найденных у покойного туриста иконы и креста, работу группы Бурмина планировали вести в районе Больших и Малых Камней. В псковском музее удалось разыскать портрет Исидора Львовича Муренина, написанный неизвестным французским художником в 1876 году. Муренин изображен на нем еще молодым — представительным красавцем в темно-вишневом плаще.
Бурмин изучал собранные документы. Рядом с фотографиями современников Муренина, живших когда-то на Псковщине, лежали снимки оскверненной фашистами псковской и новгородской земли. На одном из них — Псков после Отечественной войны: груды развалин, следы пожарищ, взорванные памятники архитектуры. На ярмарке, устроенной в Риге во время оккупации, гитлеровские «носители новой культуры» распродавали иконы и редчайшие древние книги, награбленные в псковских церквах и музеях. Из Пскова оккупанты вывезли в Германию бесценные произведения искусства. К сожалению, описаний вывезенных фашистами сокровищ из Пскова было немного. Бурмин надеялся разыскать еще какие-либо описи украденного, хотя вряд ли можно это сделать за несколько дней. Но теперь все же была надежда, что не вся коллекция ушла за рубеж.
«Но то оккупанты, — размышлял Бурмин. — А тут среди своих находятся подонки — крадут и продают за границу национальные сокровища. Надо наказывать за это по всей строгости...»
БЫЛ ТАКОЙ СЛУЧАЙ
Бурмин шел на станцию метро «Аэропорт» к улице Усиевича. Вдоль Ленинградского проспекта дул холодный северный ветер. Даже не верилось, что совсем недавно пригревало солнце, голубело небо, звенела капель.
В портфеле Бурмин нес цветную фотографию иконы, найденной у погибшего туриста. Он уже знал, что икона была кем-то реставрирована. И сейчас думал об этом: «Совсем недавно держал ее кто-то в руках. Поновлял это чудо. Знал ли, что это такое? Возможно, знал. Эксперты заключили, что реставрация тонкая, такая работа по силам лишь опытному мастеру. Вероятнее всего, что он пожилой человек, старой школы. Но пока «почерк» его никто не признал».
Бурмин направлялся к известному художнику и коллекционеру древней живописи Кузнецову. Бурмин был знаком с книжной графикой Кузнецова, с его статьями об искусстве. Этот художник снискал уважение не только за мастерство, но и за бескорыстное служение любимому искусству. Его талант долгое время не был признан, и лишь за последние годы о его творчестве появились серьезные статьи, были организованы выставки его работ, которые получили высокую оценку. Пришло признание. И известность.
Дом, где жил Кузнецов, был неказистый. Таким же он оказался и внутри — облупленные стены, давно не убиравшийся подъезд. Трудно представить, что в этом доме живет известный художник, один из лучших иллюстраторов классики.
На звонок вышел сам хозяин. Небольшая прихожая до потолка была заставлена стеллажами с книгами. Бурмин разделся и прошел в комнату. Она показалась ему мрачноватой. Может быть, благодаря низкому потолку. И потому в нее как-то не вписывался крупный, широкоплечий хозяин. Но Кузнецов отдернул штору, и Бурмин сразу обратил внимание на большие иконы без окладов, развешенные по стене напротив окна. Тут были и Николай-чудотворец в белом, расшитом крестами одеянии, и Георгий-победоносец, копьем разящий дракона, и братья Борис и Глеб.
Увидев, что Бурмин с интересом разглядывает иконы, Кузнецов спросил:
— Вам это интересно?
— Да, конечно... До чего же хорош Георгий. Тоже новгородской школы?
— Но почему «тоже»? У меня здесь из новгородских только Егорий.
— Это к тому, что мое посещение связано с иконой новгородской школы.
— С моей? — Кузнецов снял очки и выжидающе-настороженно взглянул на Бурмина.
— Нет, не с вашей. А вот с этой... Бурмин вынул из портфеля цветную фотографию муренинской иконы и подал Кузнецову. Тот рассматривал ее и хмурился, взял увеличительную линзу и водил ею над снимком. Потом принес книги и несколько листков, исписанных старомодным почерком, просмотрел их и, повернувшись к Бурмину, спросил:
— Что вы хотите от меня услышать?
— Все, что можете и считаете нужным сказать.
— Предпочел бы увидеть оригинал.
— Сейчас я не мог его захватить. Вы знаете эту икону?
— Полагаю, судя по вашей реплике о Егории, вы разбираетесь в живописи. Сюжет «Положение во гроб» — один из наиболее распространенных.
— Вам приходилось видеть ее?
— Эту икону? Да я бы оставил сейчас все дела и отправился хоть на край света, чтобы посмотреть на нее.
— Она не так далеко, и вы ее скоро увидите.
Кузнецов сел в кресло, положив на подлокотники большие узловатые руки. Бурмин решил не торопить события. Ясно, что Кузнецов знает что-то, связанное с иконой и потому волнуется. Он приглядывался к Бурмину, словно оценивая.
— Понятно, что фотография сделана с оригинала. Мне не пришлось его видеть. Но сюжет, именно в таком решении, мне знаком, и я допустил ошибку, когда отказался приобрести подделку...
В прошлом году осенью, примерно в конце октября, да, да, еще до ноябрьских праздников, у подъезда меня ожидал незнакомый человек. Я шел тогда на рынок. Он сказал, что у него ко мне дело.