Судьба (СИ)

— Полежи пару минут, — сказала девушка, раскладывая бинты на столе, — пусть кожа подышит.
Да, это было неплохо. Я начинал ловить кайф от этих моментов — дикая боль, сменяется покоем и ощущением блаженства. Я глубоко вдохнул воздух и закрыл глаза. Ночь на стуле то еще удовольствие, а здесь, на жесткой кушетке, вытянувшись во весь рост, было клево. И я ловил эти приятные мгновения.
— Совсем мало осталось.
— Что? — Я открыл глаза, поняв, что едва не задремал.
Лея повернула ко мне озабоченное лицо.
— Обезболивающих мало осталось. На сегодня хватит точно, а завтра… — Она отвернулась, не договорив.
Уж это я понимал. Меня удивляло, что их вообще все еще хватало. На любых вылазках мы всегда искали медикаменты — в домах, магазинах, в аптечках автомобилей. Когда нас осталось семеро лекарства уходили не так быстро, как при двух сотнях людей, но их к тому моменту тоже было не много. А в последнее время мы вообще не уходили далеко от убежища. В ту недельную вылазку, Танк достал немного медикаментов, но это были в основном мази, настойки и шприцы. С сильными обезболивающими было глухо.
— Сестренка, — я постарался придать голосу ободряющий окрас, — прорвемся. На мне все заживает как на собаке, ты же знаешь.
— Как на волке. — Улыбнулась она в ответ, подошла ближе и села на край кушетки. — Ты как вообще?
— Внимаю твоим советам. Больше не буду совершать ошибки — спать на стуле убийство для спины.
— А если бы ты меня послушал, мы бы не потратили с утра уже две дозы.
— Прости.
— Да ладно. — Она махнула рукой. — У меня где-то тут лежал подробный ботанический атлас. Освежу в памяти нужные травы и буду варить настои и делать примочки из протертых листьев.
— Вот видишь. — Я улыбнулся и погладил ее по руке. — Я же говорил, что я в надежных руках.
— Ага, конечно. — Она хмыкнула, а затем внимательно всмотрелась в меня. — Одна вещь никак не дает мне покоя — как ты смог понять их язык?
Я сжал губы. Вопрос этот, как и многие другие, давил на меня тяжелым прессом.
— Понятия не имею. Это была секунда, которая длится целую вечность. Бывает так, знаешь? А потом я вдруг сообразил, что понял его слова. В точности до цифры, как это потом выяснилось. Но почему это произошло, как и зачем — еще одна загадка в этой войне-пазле. Кучу тайн, кучу загадок и секретов принесло их прибытие. Начиная от того зачем они здесь и кончая тем — зачем им мы.
— Ты про его слова?
— Да. Он ведь сказал, что-то типа того, что «он интересовался вами и тобой в том числе». Кто он? От этих загадок скоро голова лопнет.
— Нужно некоторое время посидеть тут и минимизировать выходы на поверхность. Вы должно быть здорово их разозлили, тем, что устроили вчера. — Лея выглядела обеспокоенной. — Я боюсь за тебя.
— Не бойся, Сестренка. Все хорошо. Все будет хорошо.
Уж в этом я не был уверен. Но мой юный мозг никак не хотел мириться с тем, что ответов на свои вопросы я не получу. Будь у меня возможность, я бы прям сейчас рванул в город, нашел бы там кого-нибудь и устроил бы ему хороший допрос. Но… мне оставалось довольствоваться перевариванием пищи в относительно безопасном убежище. Под землей.
— Ну что, — Лея попыталась вернуть радужный настрой, — перевяжемся?
Тонна тугих бинтов, сверху жилет и я снова мог ходить, жертвуя глубоким дыханием. Лея поцеловала меня в щеку (это было очень прикольно) и отпустила. И я пошел, с пылающим лицом, довольный жизнью и собой. Но шел я не к Данте, который ждал меня. Я повернул в другую сторону, ведь я хорошо помнил обещание, которое дал. А я очень не любил не сдерживать обещаний.
***
С каждым шагом я приближался к комнате Рики, и с каждым этим шагом меня трясло все сильней. Казалось бы — ты участвовал в таких сражениях, которые с трудом можно себе вообразить, несколько раз был одной ногой за гранью бытия, убивал Фантомов и Отголосков, а сейчас… трясся как школьник с ветром в голове, когда его позвали к доске. Меня реально лихорадило. Пришлось даже, в один момент, опереться о стену, потому что ноги вдруг стали ватными и перестали слушаться. И все же, несмотря на искушения, я таки добрался до заветной двери… И простоял возле нее еще минут семь. Тряска достигла уровня температуры под минус сто, дыхание стало частым как автоматная дробь, а руки и ноги вообще ушли по своим делам. Я сжал дрожащие кулаки, сильно вдохнул и задержал дыхание, чтобы хоть как-то собраться, осторожно постучал и, спустя мгновение, вошел.
 
В напоминающей вакуум тишине громко и протяжно скрипнула дверь за моей спиной. Я почувствовал как язык прилип к небу, а горло мгновенно стало сухим как вяленая рыба. Ощутил, как почти до боли натянулись мои веки, широко раскрывая глаза. Радужное настроение улетучилось как дешевый мираж, а вместе с ним боль и усталость. А еще я ощутил, что меня перестало трясти. Совсем. Будто щелкнули переключатель. Волнение исчезло как рябь на воде, сменившись холодной пустотой вселенского масштаба. Я ощутил как эта пустота, этот холод поднялся из низа живота прямо к губам и они непроизвольно дрогнули. Всего на миг. А потом эта пустота неожиданно наполнилась страхом. Даже не то чтобы страхом, внезапным испугом. Но этот испуг мгновенно поглотило отчаяние, вступившее в игру. Едва оно оказалось на поле, как глаза мои защипало. Я понял, что не смогу сдержать слезы.
Поэтому я отвернулся, вышел и закрыл за собой дверь, уже не обращая внимания на две пары глаз, растерянно смотрящих на меня все это время.
С каждым шагом я удалялся от двери, столь желанной всего две минуты назад и столь же ненавистной сейчас. Шаг за шагом я удалялся, а глаза мои щипало все сильней. Шаг за шагом ноги ступали все тверже. Шаг за шагом я разгонялся все быстрее, пока не перешел на бег. И тут из глаз брызнули слезы, а боль пронзила все тело, ударила в мозг, но больнее всего обрушилась на сердце. Нет, не физическая боль. Физическая боль страшна, но ее всегда можно купировать. Я говорю о той боли, против которой нет лекарств. О той боли, что уничтожает все живое в тебе, оставляя лишь тлеющие угольки. Та боль, с которой можно совладать лишь одним-единственным способом — раствориться в ней, вытерпеть ее, какой бы страшной она не была. Пусть она перехватывает дыхание и не дает реветь, пусть сдавливает сердце как смерть своей костлявой рукой, пусть кажется, что проще пустить пулю в висок, чем терпеть эти муки — их нужно вытерпеть. Потому что только через эту боль ты понимаешь себя, выходишь на новый уровень, становишься лучше.
И я отдался ей. Полностью. И она казалась мне в тысячи раз сильней боли в груди. Я бежал рыдая на ходу, все больше и больше отдаваясь этой боли, подпитывая ее воспоминанием, свежим как утренняя роса. Я бежал по коридорам пока свет не перестал освещать мне путь, но я спускался все ниже и ниже, пока не оказался где-то глубоко и далеко. А мне хотелось еще глубже, еще дальше, мне хотелось оказаться на другой планете, в другом мире.
Я остановился. Вокруг был холод и тьма, но они не шли ни в какое сравнение с теми холодом и тьмой, что главенствовали сейчас в моей душе. Слезы текли солеными ручьями по моему лицу, боль достигала немыслимых высот и, повинуясь ей, я сделал одно, что могло мне сейчас помочь. Единственное, что мне по-настоящему хотелось сделать. Запрокинув голову и ударив руками по воздуху я закричал. Закричал так, что оглох от своего же крика. Кричал так, что горло болело, как будто медленно трещали голосовые связки. Но я кричал. Когда воздух заканчивался я кричал молча. Когда горло невыносимо болело, я кашлял, но пытался кричать. Я ничего не видел в кромешной тьме и не мог понять — это было взаправду или я видел то, что творилось внутри меня…
Не знаю сколько времени прошло прежде чем я поднялся вверх, вышел из тьмы в прямом и переносном смыслах. Но в общей зале уже горел тусклый свет, а коридоры погрузились в дремоту. Я медленно прошел вдоль длинного стола увидев, что на моем месте что-то стояло. Это была большая тарелка, накрытая сверху прозрачным блюдом для сохранения тепла. А рядом лежала записка, с хорошо знакомым почерком.