Призрачная любовь (ЛП)

Выдерживая ее пристальный взгляд, я вырываю свое гребаное сердце прямо из груди, поскольку нагло лгу.
— Я не знаю.
— Ты ужасный лжец.
Я отстраняюсь от нее, нуждаясь в пространстве между нами.
— Какого черта ты продолжаешь настаивать на этом, Аспен? Я уже сказал тебе, что никогда не смогу полюбить тебя. Я не могу позволить себе хотеть тебя таким образом. Я не хочу причинить тебе боль.
Она качает головой.
— Для человека, который утверждает, что не хочет причинить мне боль, это, похоже, единственное, на что ты способен.
— Это, блядь, удар ниже пояса, и ты это знаешь, — говорю я ей. — Ты вынуждаешь меня это делать. Ты практически стоишь передо мной и требуешь, чтобы я провел какую-то черту между нами. Ты действительно думаешь, что я этого хочу?
— Нет, я точно знаю, чего ты хочешь, но ты слишком чертовски напуган, чтобы что-то с этим сделать.
Я усмехаюсь.
— Это нас ни к чему не приведет. Просто иди спать, Аспен. У тебя была трудная ночь.
Я собираюсь повернуться на пятках, готовый притвориться, что этого дерьма никогда не было, но она обходит меня и закрывает дверь.
— Ты никуда не пойдешь, — говорит она. — Я понимаю, что ты не хочешь бороться за нас, но я хочу, и я не остановлюсь, пока ты наконец не признаешь то, что мы оба знали с того момента, как ты прикоснулся ко мне.
Гнев вспыхивает во мне, пульсируя по венам, как гребаное цунами, и я сжимаю руки в кулаки, не в силах контролировать безрассудство, бьющееся внутри меня.
— Ты гребаный ребенок, Аспен.
Она смеется, глядя на меня с таким презрением, что это, блядь, ломает меня.
— О, очень мило. Я, блядь, ребенок? Я та, кто борется за что-то настоящее, в то время как ты отступаешь, слишком напуганный собственной чертовой тенью, чтобы даже понять, что он чувствует, — кипит она, подходя ко мне, а ее рука сильно толкает меня в грудь.
— Не дави на меня, блядь, — выплевываю я, чувствуя, как мое терпение покидает меня.
— Я ощущаюсь как ребенок, когда ты трахаешь меня, Айзек? — она толкает меня и заставляет отступить. — Ощущаюсь ли я ребенком, когда ты наклоняешь меня над гребаным столом и вводишь свой большой член глубоко в меня? Когда мое тело так возбуждает тебя, и ты сжимаешь мои бедра и жестко кончаешь в меня, ты считаешь меня ребенком?
Я сжимаю челюсти, срываясь быстрее, чем когда-либо прежде.
— Я не это имел в виду, и ты это знаешь.
— Тогда будь, блядь, честен со мной и перестань придумывать оправдания, чтобы попытаться меня удержать. Я не сдамся.
Остатки моего самоконтроля ускользают, и я хватаю ее, прижимая к чертовой двери и заставляя громко ахнуть.
— Ты хочешь гребаную правду? — я рычу, а мои пальцы сжимают ее так чертовски крепко. — Я хочу тебя больше, чем когда-либо в своей чертовой жизни, и меня убивает, что я не могу быть тем, кто тебе нужен. Одна только мысль о том, что кто-то еще может прикоснуться к тебе, сводит меня с ума. И когда я сказал тебе, что никогда не полюблю тебя, это не потому, что я не хочу, потому что, поверь мне, я чертовски хочу этого. Я хочу этого так сильно, что мне больно. Я не могу любить тебя, потому что я не способен на это. Я не знаю как.
Мое дыхание становится резким, прерывистым, когда я возвращаюсь на землю, осознавая, какого хрена я только что сказал, обнажив свою глубочайшую неуверенность и уязвимые места, но я наблюдаю, как борьба заметно покидает ее.
Аспен поднимает руку к моей щеке, ее зеленые глаза смягчаются, когда я ослабляю хватку на ее теле.
— Ты большой засранец, — выдыхает она. — Конечно, ты способен на это. Ты делаешь это с того самого дня, как я встретила тебя. Ты проявляешь любовь в том, как ты всегда защищал меня, с тех пор как я была маленькой девочкой, в том, как ты ищешь меня в каждой комнате, в том, как ты всегда желаешь для меня самого лучшего.
Я качаю головой.
— Это другое. Это просто… мы росли вместе.
— Возможно. Но вот это, то, что ты приехал за мной сегодня вечером и пошел на крайние меры, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Ты отложил свои собственные проблемы, чтобы помочь мне пройти через это, и когда ты наконец схватил меня и притянул в свои объятия, как будто никогда меня не отпустишь, это и есть любовь, — объясняет она. — Эта безумная потребность обладать друг другом, как было в “Вишне”, необходимость всегда быть в одной комнате, необходимость бороться за что-то, потому что ничто другое никогда не ощущалось так реально. Я не знаю, почему и как ты позволил себе поверить, что не способен на это, но ты способен. Это так, и ты знаешь это. Ты делаешь это каждый гребаный день.
 
— Аспен.
Она качает головой, ее пальцы скользят по моему подбородку и опускаются к футболке, прежде чем вцепиться в материал.
— Ты любишь меня.
— Я…
Она широко улыбается, и это самая красивая вещь, которую я когда-либо видел, она сводит меня с ума тем, как сияют ее глаза в затемненной комнате.
— Ты, Айзек Бэнкс, влюблен в меня.
Моя грудь вздымается от ужаса, правда застыла прямо между нами, и хватит у меня смелости признать ее правоту или нет, не имеет значения.
Аспен дышит так же тяжело, как и я, и когда она прислоняется спиной к двери и поднимает подбородок, я вижу решимость в ее глазах. Она тянется к моей футболке, заставляя меня подойти вплотную.
— Поцелуй меня.
Мои глаза расширяются, когда что-то сжимает мое сердце, сдавливая его так сильно, что оно готов разорваться.
— Что?
— Ты слышал меня, — безжалостно настаивает она, натягивая мою футболку, пока мои руки сжимаются в кулаки.
Она хоть понимает, чего от меня требует? Это практически первое правило в руководстве Аспен и Айзека. Никаких поцелуев. Я, блядь, никого не целую, но эти губы… они такие чертовски полные. Я бы все отдал, чтобы попробовать их на вкус. Это единственная часть ее тела, на которую я никогда не претендовал.
— Поцелуй меня.
Мои руки дрожат, и когда я не двигаюсь, я вижу, как в ее глазах снова появляется разочарование. Если я сделаю это, пути назад уже не будет. Я больше никогда не смогу отделить себя от нее или выжить без нее. Но я остаюсь при своем мнении. Меня никогда не будет достаточно для нее. Она слишком хороша, а я — сломанный кусок дерьма, который никогда не сможет полностью открыться и дать ей то, что ей нужно.
Это не должно быть так сложно. Она не должна быть вынуждена воевать с мужчиной, которого любит, только чтобы получить хоть какую-то ласку. Это должно быть легко.
Я качаю головой, и глубочайшее сожаление бурлит в моей груди, когда все, чего я когда-либо хотел, стоит прямо передо мной, умоляя меня взять это.
— Я не могу.
Я собираюсь отстраниться, но она крепче сжимает мою футболку, притягивая меня обратно к себе, и то, как она смотрит на меня, то, как она держит меня в плену, невозможно игнорировать.
— Нарушь гребаные правила и поцелуй меня, Айзек.
Все последние остатки самообладания разбиваются на миллион осколков, и я бросаюсь к ней. Моя рука обхватывает ее шею, а другая обвивает ее спину и притягивает к себе, и я прижимаюсь к ее губам, глубоко целуя ее. Аспен ахает мне в рот, как будто не ожидала, что я сломаюсь, но она быстро расслабляется в моих объятиях, и ее тело прижимается к моему, словно так и должно было быть.
Ее полные губы прижимаются к моим, и я, блядь, умираю.
Как я мог не целовать ее с того момента, как это началось? Каждый нерв в моем теле на пределе, отчаянно жаждет большего, и я жадно беру все, что она дает, а мой язык проникает в ее рот и сражается с ее.
Она на вкус как гребаный рай, как падший ангел, дарованный прямо в мои объятия, и я был прав. Как я смогу теперь отпустить ее?
Я влюблен в эту женщину, и я был чертовски слеп.
Аспен была рядом все это время, провоцируя меня ответить ей взаимностью, умоляя меня уступить тому, что, как она уже знала, было прямо здесь. Она могла уйти в любой момент, могла миллион раз отказаться от меня, но она осталась и боролась за то, во что верила.