Важна только любовь

— Ты любишь это, да, Каттер?
— Этот дом?
— Ну да… и дерево.
— О да! Оно никогда меня не подводило. Какое странное утверждение… Редко он говорил о себе так много.
— А другие подводили?
Мечтательное выражение тут же исчезло из его глаз, губы сжались в вымученную улыбку.
— Знаешь, отец всегда говорил: если долго стараться — обязательно что-нибудь получится. Все можно починить, поправить. И ему это всегда удавалось. Он у меня один из последних, ныне вышедших из моды мастеров золотые руки. У меня нет его таланта.
Он резко повернулся и направился в глубину дома. Адриана пошла за ним, гадая, что именно в своей жизни он не смог починить. Через дверь они попали на другую широкую веранду: здесь, вместо качелей, стояли два кресла и заваленный журналами столик, все выглядело так же уютно. Веранда выходила во двор, заросший кустарником и ивами. Цвели пионы и розы — такие можно встретить только в частных садиках весной.
Сад начинался в углу двора, сразу за сараем, выкрашенным в белый цвет. Одна стена сарая была так густо увита плющом, что открытым оставалось только окно. И кажется, что все это само выросло из плодородной почвы Арканзаса. Адриана спустилась по ступенькам, миновала газон и села на землю. Трава холодила голые ноги.
— Твой отец — настоящий строитель, если сумел сотворить для своей семьи такой дом. — Она принялась полоть.
— Да, был им, — Каттер присоединился к ней, — пока артрит не доконал.
— Знаешь, а мой отец понятия не имел, с какой стороны браться за молоток. — Она нахмурилась и зарыла руки в землю, пропуская ее между пальцами. — По крайней мере, не помню, чтобы он им пользовался. Или отверткой, например. Приходил домой с работы уже таким пьяным, что это было опасно. Даже и не пытался брать в руки какой-то инструмент.
Адриана вдруг спохватилась — она и не думала говорить этого, да еще таким тоном… Со времени последнего разговора с Бланш она безуспешно пыталась отбросить подобные мысли. Мать права: после смерти Харви она использовала каждую возможность напомнить себе о вине отца. Боже, ведь его уже пятнадцать лет как нет на свете… Она давно примирилась со своим детством — зачем будить старую боль?
— Должно быть, тебе было несладко. — Каттер уже достаточно наслушался об ее отце. Только не от нее. — Я вот, уже взрослым, не справился с женой-алкоголичкой. Представить себе не могу, что делал бы ребенком.
— Когда я была маленькой, это меня вообще не беспокоило. Думала, все отцы такие. Он приходил домой… я говорила тебе, что он продавал лекарства? Он покачал головой, и она продолжила:
— В общем, он приходил домой, уже приняв несколько рюмок с каким-нибудь клиентом, и был таким очаровательным, таким веселым… Отец был самым очаровательным человеком, которого я встречала, — неважно, пьяница или трезвенник. Конечно, повзрослев, я поняла. Но когда он смотрел на меня, улыбался и называл Лютиком… Такому человеку можно было все простить. И мама прощала — снова и снова.
Так же и он прощал Маршу — снова и снова. Потом ругал себя, клял — мог бы сделать больше, чтобы помочь ей. Будь он лучшим мужем, безупречным человеком… Этот развод стал для него первым тяжелым уроком, первым доказательством, что жизнь гораздо сложнее, чем ему представлялось.
— Я уверен — Бланш делала все возможное, Адриана.
— Да, это так. — Она сорвала одуванчик, пушистый, ярко-желтый, и отложила в сторону, потом снова взяла и принялась теребить, разглядывая желтые лепестки. — Помню, они часто ходили на танцы — мама выглядела роскошно: в красивом платье, туфлях на маленьком каблучке, с пышно взбитыми волосами… А папа — в белом костюме, с черным галстуком-бабочкой. Волосы он гладко причесывал. — Она слегка улыбнулась, не поднимая глаз от одуванчика. — Они были прекрасной парой. А потом они приходили домой…
Ее беспокойные пальцы замерли.
— Папина речь уже была бессвязней, он путался в словах. А у мамы каменело лицо, губы поджимались. Ну, ты же знаешь мою маму… — Адриана невесело рассмеялась. — «Все в порядке, дорогая, твой отец просто шутит. А сейчас пойдем — поможешь мне снять платье». И мы шли с ней в ее комнату и притворялись, что все отлично.
  
— У нее был свой способ справляться с этим. — Никогда бы Каттер не подумал, что станет защищать Бланш.
— Да, знаю, — кивнула Адриана. — Но подростком я думала, что она глупа. Слаба и глупа, раз спускает ему это. Я забывала об одной вещи, самой важной… — Адриана встретилась с его взглядом. — Она любила его. Несмотря ни на что, она его любила. И я тоже любила его.
Слова жгли ей горло. Когда в последний раз она произносила такое вслух?
Каттер молчал, терпеливо глядя на нее.
— Просто… я всегда чувствовала себя виноватой в том, что… — она поискала слова, — любила кого-то столь порочного. Чувствовала себя предательницей по отношению к маме. Словно это я позволяла ему снова и снова мучить нас. Но все же…
— Понимаю, — тихо проговорил Каттер. И она видела — он и правда понял.
— Наверно, есть что-то ненормальное в том, чтобы любить такого человека, да?
— Нет, если только надежду не называть ненормальным чувством. В такой ситуации только надежда и дает шанс терпеть.
— А ты надеялся?
Она угадала — он думает о своей бывшей жене.
— Некоторое время… Но мам не так повезло, как твоим родителям. У нас не было любви.
Какой же он хороший человек, Каттер… Такой сильный, такой… Она заставила себя отвести глаза — у него нет прав на такие мысли. Несколько футов Адриана проползла на коленях, подальше от соблазна, убеждая себя сосредоточиться на прополке. Но, вытягивая длинный корень, мысленно вернулась к своим родителям. Теперь она знала — мать смотрела на свой брак достаточно трезво.
В отличие от нее самой, от Адрианы. В последний год их брака она предпочла поплотнее зажмурить глаза. Каттер прав — она все еще цепляется за спасительную слепоту. А теперь вдруг устала от темноты — так устала… К черту все! Если уж Бланш смогла, то почему она не сможет? Она сильная — настоящая южная леди, как любила напоминать ей Бланш, закаленная в огне пылающих плантаций.
Впрочем, сейчас ее окружает теплый сад, полный мира и покоя, возле дома ее мечты. Стоит прекрасное утро, и рядом с ней — сильный мужчина. Можно немного расслабиться. Адриана встала на колени, глубоко вздохнула и снова подумала о Харви.
Его рубашки — белоснежные, хрустящие, с перламутровыми пуговицами, тщательно отглаженные. Она помнит, как складывала их в чемодан, упаковывала его вещи, чтобы он мог ехать к другой женщине.
Телефон, звонки поздней ночью. Она поднимает трубку дрожащей рукой и слушает ее дыхание, слушает тишину, такую насмешливую и жестокую…
Злость… Но в злости для нее нет ничего нового — она знала ее и раньше, может быть, не такую глубокую.
Сумка… Пластик с голубыми буквами. Вежливая, безликая женщина-полицейский вручила ее Адриане. Озадаченная, она открыла ее: красная туфелька, соблазнительная, утонченная… И наплывшая дурнота, когда она поняла, что в тот день в машине с Харви сидела эта женщина. Он ушел от нее, бросил Лизу, и с ним была эта сучка. Она смеялась, пока он уезжал…
Ненависть… Она ненавидела его. И радовалась, что он умер. Ненависть черна и уродлива, ее нельзя не замечать. Адриана уже не старалась подавить это чувство, позволила ему прийти и завладеть собой, пройти сквозь себя. Ждала, вдыхала и выдыхала. Равновесие возвращалось, а вместе с ним — удивление. Она взглянула в лицо самому худшему, а мир так и не перевернулся.
Адриана ощутила руку Каттера на своей руке и открыла глаза. Она и не заметила, что они закрыты.
Безучастно смотрела, как он силой разжимает ей руку, в которой намертво зажат сорняк. Костяшки стерты, руки загрубели после двух недель уборки, кончики пальцев окрасились в зеленый цвет. Губная помада, конечно, давно стерлась, а волосы растрепались…
Последнее время она так старалась хорошо выглядеть. Накупила себе полный шкаф сексуального кружевного белья — последняя безнадежная попытка привлечь внимание Харви. Даже сейчас ей почему-то казалось важным сохранять безупречный вид — постоянный макияж, и все прочее.