Чингисхан. Книга 3. Солдаты неудачи
Второй взрыв разносит в щепки будку связистов. Третий — накрывает ротную палатку, где квартирует сербская полурота. Матерясь и толкаясь, мы бестолково бегаем по лагерю, а взрывы становятся все чаще, воздух наполнен шуршащими звуками летящих снарядов.
- На позиции! — орет Горан, размахивая автоматом.
От его властного окрика мы приходим в себя, паника гаснет, как залитый водой костер. Обстрел продолжается, но хорватские артиллеристы переносят огонь дальше, к скалам, где стоит бронетехника.
Бежим к траншеям. Нас, «черных волков», осталось двенадцать человек — кого-то посекло осколками, кто-то просто потерялся во мраке. Помимо бойцов нашего отряда уцелело человек двадцать сербов. Мы да они — вот, собственно, и все, кто остался защищать горный проход, ведущий вглубь Краинской территории.
В темноте над нашими головами гудят самолеты — с запада, с запада! На юге встает зарево, доносится низкий рокот. Там тоже идет бой. Успокаивает только одно — за нашими спинами, возле Завале, дислоцированы основные части Личского корпуса. Там имеется и тяжелая техника, и ракетные установки, и артиллерия. Нам надо просто продержаться какое-то время, потом придет подмога, и хорваты получат свое.
Связи нет, но всем уже понятно — это не просто обстрел, а настоящее наступление. Интересно, а как отреагировали на него миротворцы? Ведь они должны, обязаны были предотвратить полномасштабные боевые действия! Или хотя бы известить нас. В окрестностях полно деревень с мирными жителями. Что будет с ними, когда туда ворвутся «интербригады»?
Артобстрел заканчивается. Сидим в траншее, ждем. На перевале тихо. Слева от меня Шпала, в разорванном камуфляже, тискает приклад пулемета. У него сосредоточенное лицо. С таким лицом люди идут на смерть. Спрашиваю:
- Кола видел?
- Убило его, — не поворачиваясь, тихо отвечает он. — Осколком весь лобешник снесло. Все, теперь он у деда во взводе. Сон в руку, вот…
Атака начинается часов в шесть. На нас снизу по каменистому склону движутся несколько БМП, в ста шагах позади них маячат пехотные цепи. Очень густые цепи. Хорватов никак не меньше батальона. А нас — всего тридцать два человека.
Крупнокалиберные пулеметы и автоматические пушки БМП открывают огонь с дистанции в пятьсот метров. Мы ничего не можем противопоставить обстрелу — и прячемся в траншеях, буквально зарываясь в землю. Очень противное чувство — рядом с тобой грунт сотрясается от взрывов, свистят осколки и пули, а ты лежишь, полузасыпанный глиной и щебнем, словно погребенный заживо.
Я ползу по траншее, извиваясь, как червяк. Моя цель — холмик на правом фланге нашей обороны. Увенчанный десятком крупных валунов, он — неплохая позиция для стрельбы.
Хорватские БМП перестают стрелять и, выбрасывая хвосты сизых выхлопов, лезут вверх. Мне до них нет дела, этими «корытами» займутся другие.
Расчехляю «Заставу». Тру глаза — все в песке и пыли, веки саднит так, будто под них набили толченого стекла. Но это все — мелочи. Пора начинать работать. Далековато, конечно, но ждать, когда противник приблизится, нельзя. Время работает против нас. Шарю оптикой по склону, выискивая офицеров. Их надо выбивать первыми. Потом — пулеметчиков, гранатометчиков и связистов. Таков закон войны.
Когда «Застава» первый раз харкает огнем, по траншее пробегает одобрительный шум. Сербы рады — «друже Метак» жив и стреляет. Казаки, передавая друг другу бинокль, немедленно начинают давать советы:
— Слева от крайней «коробочки»! Ослеп, что ли?! Вишь, погоны! Куда, чучело! Мать твою, Новиков, нахрена ты этого валишь?
Автоматические пушки БМП вновь оживают и все советчики и наблюдатели прячутся. Оно и к лучшему — как говорил пророк Пилилак: «Каждый должен заниматься своим делом и тогда в селении не будет одноглазых детей».
К этому моменту мой личный счет нынешнего утра — пятеро. Офицеры, рядовые… Сказать наверняка сложно. Но я стараюсь. Выцеливаю, чтобы попасть наверняка. Без командиров воинское подразделение превращается в стадо баранов.
Снайпер на войне — как вратарь в хоккее. Вроде такой же игрок, как все, но в критические моменты все зависит именно от него. Во время войны снайпер Роза Шанина, как счету которой было пятьдесят четыре подтвержденных врага, причем двенадцать из них — немецкие снайперы, написала в своем последнем письме: «Немцы сопротивлялись ужасно. Особенно возле старинного имения. Кажется, от бомб и снарядов все поднято на воздух, у них еще хватает огня, чтобы не подпускать нас близко. Ну, ничего, к утру все равно одолеем их. Стреляю по фашистам, которые высовываются из-за домов, из люков танков и самоходок. Быть может, меня скоро убьют. Пошлите, пожалуйста, моей маме письмо. Вы спросите, почему это я собралась умирать. В батальоне, где я сейчас, из 78 человек осталось только 6. А я тоже не святая».
Вот и я не святой. И когда снаряды начинают взрываться между валунами на вершине холмика, я ползу обратно в траншею, проклиная все на свете.
Хорваты приближаются. Горан командует:
— Огонь!
Мы поднимаемся и открываем огонь. Шпала вылезает на бруствер, не обращая внимания на пули, закидывает на плечо трубу одноразового гранатомета «Муха». Ш-ш-ш! — как будто воды на каменку плеснули. И следом сразу густой и тяжелый удар — одна из хорватских БМП скрывается в дыму. Мы орем от радости, как дети.
Впрочем, восторг мгновенно гаснет в сплошной завесе взрывов. Разозлившиеся хорваты начинают методично перепахивать наши позиции. В довершение всех бед в небе появляются две вертушки. Это советские «восьмерки», переоборудованные противником в вертолеты огневой поддержки. Неуправляемые ракеты, оставляя за собой черные жирные хвосты, устремляются к земле.
Я успеваю рухнуть ничком и закрыть голову руками. На меня сверху падает чье-то тело, сыплется земля. Уши закладывает от рева разрывов. Кажется, обстрел длится вечно. Наконец все стихает. Встаю на четвереньки, трясу головой, как собака. В глазах мельтешат черные точки.
Оглядываюсь. Траншеи как таковой больше нет. Все перепахано взрывами. Кругом — трупы, трупы. Вдруг вижу Горана. Наш командир тяжело ворочается в воронке, пытаясь одной рукой приподнять пулемет РПК и направить его в сторону противника. Вторая рука висит плетью, по ней течет кровь.
Вертолеты улетают. БМП хорватов уже совсем близко, в двух десятках метров. Их пушки снова разражаются громкими хлопками выстрелов.
— Беги! — орет мне Горан в промежутке между взрывами и подтверждает свой приказ взмахом уцелевшей руки. — Форму кидай! Уходи, брача! Бог будет са вама!
И он припадает к пулемету. В общем грохоте боя очередь не слышна и только по дергающемуся плечу Горана понятно, что он стреляет.
Откидываю в сторону бесполезную «Заставу», пригибаясь, пробираюсь по траншее в его сторону. Везде трупы, тела людей, залитых кровью. Я опираюсь о них, отталкиваю, чтобы освободить проход. Кровь смешивается с землей и на моих руках — багровая кашица.
Горан поворачивает голову, видит меня и орет какое-то ругательство. В следующую секунду на том месте, где был наш командир, встает столб земли, простеганный шнурами огня. Я падаю на дно траншеи, лежу неподвижно и вдруг понимаю, что наступила тишина.
Стрелять в противника больше некому и не из чего. Рубеж пал. Тогда я, не поднимая головы и не оглядываясь, выползаю из траншеи и скатываюсь по противоположному склону к кустам. Прижимаясь к камням, где ползком, где на четвереньках, а где и в полный рост я преодолеваю полукилометровый путь до межгорного распадка и, уже не таясь, бегу по нему в сторону дороги. Когда я бросаю прощальный взгляд на возвышенность, где была наша линия обороны, то вижу пестрый хорватский флаг-шаховицу, развевающийся над тем самым холмиком, с которого я стрелял в начале боя.
Людей встречаю часа через полтора. По тропе, ведущей через скалы, гуськом идут человек двадцать, в основном женщины. Беженцы. Завидев меня, они сначала пугаются, но разглядев нашивки, только качают головами. Старуха в черном платке молча достает из узла какие-то брюки и вельветовую куртку на молнии. Я так же молча снимаю форму и переодеваюсь.