Чингисхан. Книга 3. Солдаты неудачи

Утро. На палатках — роса. Чистим зубы у родника. Кол сплевывает белую пену и обращается к Горану.
- Ящик стаканов нужен. Граненых. Лески японской зеленой крашеной ноль-ноль-три — две катушки. Проволока медная. Привезешь?
- Почему? Куда? — путая вопросительные слова, спрашивает Горан.
- Растяжки на перевале надо поставить, — Кол споласкивает лицо, вытирается.
- Со стаканом? — не понимает Горан.
- Да все просто, — терпеливо начинает объяснять сапер. — Вот смотри: берем стакан, берем гранату, «феньку». Ну, Ф-1, понимаешь? Выдергиваем чеку, вставляем гранату в стакан. Рычаг прижат, ударник запала не срабатывает. Ставим стакан с гранатой в нужном нам месте, привязываем к гранате леску, маскируем. Человек идет, задевает леску, стакан разбивается или «фенька» выскакивает из него — это как установить — рычаг отлетает, запал срабатывает — и бац!
Кол звучно хлопает в ладоши, изображая взрыв.
Горан несколько секунд внимательно смотрит на него, потом вздыхает:
- Вы, руски, кровь войны. Я привезу стаканы.
- И леску!
- Добро.
Он уходит. Шпала, закинув полотенце на плечо, хлопает Кола по спине.
- Игорек, я никак не въеду, ты у нас сапер или диверсант?
- Ярик, я специалист широкого, как твои штаны, профиля, — усмехается в ответ Кол.
Кончается июль. Днем очень жарко, ночью с гор ползут туманы. Очень высокая влажность; одежда, одеяла, простыни — все мокнет. В постель ложишься как в лужу. Кол соорудил себе гамак из старой маскировочной сетки и спит в нем.
Я вообще не сплю. Это продолжается уже две недели. Мне тревожно. Хорваты отчего-то резко снизили боевую активность. Времена, когда под Грачацем мы за ночь дважды, а то и трижды вступали в перестрелки, канули в лету. Сейчас ночные дозоры проходят спокойно, но я чувствую — это спокойствие обманное, ненастоящее.
Впрочем, наверное, все же не это показное затишье пугает и тревожит меня. Совершенно неожиданно активизируется конь. Когда у нас, точнее, лично у меня, было много «работы», фигурка лишь придавала мне уверенности. Но вот наступает тишина — и конь начинает выворачивать меня буквально наизнанку, постоянно, ежечасно, ежесекундно понуждая бросить эту войну, моих товарищей по оружию и бежать отсюда. Куда? Да ясно, куда. Ледяной пик Хан-Тенгри грезится мне каждую ночь в те недолгие мгновения сна, что я выцарапываю у проклятого предмета.
Я бьюсь с конем, как настоящий наездник бьется с диким, необъезженным жеребцом. Я должен, обязан его укротить, иначе конь сбросит меня, подчинит свой воле.
Мне тяжело. Что-то будет. Что-то произойдет…
Днем хожу как контуженный, голова кружится, глаза болят. А по ночам в палатке таращусь в темноту и считаю до тысячи, до двух тысяч — не помогает. Горан замечает мое состояние и как-то утром на разводе отзывает в сторону.
- На, возьми, — протягивает серебристый блистер с таблетками.
- Что это?
- Снотворное. Чтобы спать.
- Да ну… А если вдруг тревога? Какой из меня боец?
- Не надо боец. Надо спать, отдых, понимаешь? Тревоги не будет.
- Почему?
- Перемирие. Надо спать.
Таблетки австрийские, название не выговоришь. Я верчу в руках блистер, с надеждой спрашиваю:
- Может, лучше водка?
Горан качает головой из стороны в сторону, поворачивается и идет к штабному блиндажу. Я знаю — алкоголь на позициях под запретом. В феврале, когда мы еще были под Книном, здесь в соседнем батальоне парни из «интервентной четы» устроили пьянку — отмечали чей-то день рождения. Упились до деревянного состояния, уснули вповалку, а ночью пришла диверсионная группа, смешанный отряд из хорватов и босняков. Тогда погибло двенадцать человек, остальных спас пулеметчик-диабетик. Он не пил и проснулся, когда резали его отключившихся сослуживцев. Очередь из РПК спугнула диверсантов и те ушли в горы.
С тех пор на позициях у нас — сухой закон. Командир нашего 15-ого Личского корпуса генерал Стеван Шево издал такой приказ и вменил командирам строго следить за его соблюдением. Я уже достаточно узнал разгильдяйский характер сербов, чтобы предположить, что в других частях наверняка потихоньку попивают. В других — но не у нас. Горан — человек-кремень. Его слово нерушимо. Хочешь выпить — дождись смены, спускайся в город и там хоть залейся лозовачом и ракией-сливовицей.
 
Поэтому он и дает мне таблетки. Вечером того же дня я выпиваю одну — и ничего не происходит. Чувствую зов коня. Не спится. Ближе к полуночи глотаю вторую — ноль эффекта. В два часа, когда холод, источаемый фигуркой, буквально скручивает мои мышцы судорогой, принимаю третью, и тут количество переходит в качество, причем резко, в течение нескольких секунд. Все накопившееся во мне напряжение разом уходит. Становится тепло и покойно. Исчезает и шум в голове, куда-то пропадают все тревожные мысли. Вязкая истома обволакивает меня и уносит в царство Морфея.
Утренний развод я благополучно просыпаю, за что получаю устное взыскание. С этого дня сон налаживается, и я уже не принимаю таблетки Горана. Но на всякий случай держу их при себе.
Все так же ничего не происходит. Один день неспешно переползает в другой. Служба идет сама собой, как будто она тоже связана с вращением нашей планеты вокруг своей оси. Разводы, наряды, караулы, дозоры, чистка оружия — и так день за днем.
Вообще служба в армии Сербской Краины напоминает пионерский лагерь, только вместо «Веселых стартов» — стрельба по живым мишеням, вместо «Дня Нептуна» — боестолкновения с диверсионными группами противника, вместо «Зарницы» — вылазки в хорватский тыл.
Порой увлекательно, но не весело.
На черных знаменах сербских четников — так называли здешних повстанцев еще во времена борьбы с османским игом — написано: «Слобода или смрт!». До свободы нам всем очень далеко. А до смерти — рукой подать.
Второе августа выдается дождливым, душным. Где-то далеко, над Дарницким хребтом, гремит гром.
- Сегодня день десантника, вот! — говорит мне Шпала после развода.
- Ну, хорошо. Поздравляю, брат.
- Поздравление не булькает, — он улыбается. — А отметить положено. Я тут ракией разжился, вот… Ты Колу скажи, и после десяти подгребайте к Белому камню.
- Казаков звать?
- Да ну их… — кривится Шпала. — Понтов больно много.
Ракия оказывается крепкой, как самогон. Да, по сути, это и есть самогон из чернослива. Мы все давно не пили и с непривычки быстро косеем.
Вялый разговор время от времени прерывается на бравурные тосты:
- Ну, за десантуру!
- За то, чтобы число прыжков совпадало с количеством приземлений!
- За дядю Васю, вот!
К полуночи мы накидываемся так, что хочется лечь и уснуть прямо тут, в траве у белой известняковой скалы. Ракия — коварная штука. Голова вроде ясная, а руки-ноги почти не слушаются. И вдруг Кол произносит, старательно выговаривая слова:
- Мне сегодня ночью дед приснился. В форме военной. «Иди, — говорит, — ко мне во взвод. Будем вместе фашистов бить».
- И чего? — непонимающе таращит пьяные глаза Шпала.
- А то, — Кол пытается закурить, но ломает сигарету в непослушных пальцах. — Дед погиб в июне сорок первого. В Брестской крепости. Я его только на фотках видел.
Подавленные, слегка протрезвевшие, возвращаемся в палатку. Утром я просыпаюсь с тяжелой головой, и весь день проходит как во сне. Вечером подхожу к Горану:
- Нам отпуск обещали. Затишье же. Ты спроси отцов- командиров, может, дадут недельку хотя бы?
- Завтра, — говорит Горан. — Поеду в штаб, буду знам.
«Знам» — это «узнаю» по-сербски. Иду к палатке. Казаки играют в футбол. На импровизированном травяном плацу идет вечерний развод — кого в караул, кого в дозор на перевал.
Вдруг остро понимаю, что сербам не выиграть этой войны. Понимаю — но ничего не могу сделать. Да они и сами, как мне кажется, чувствуют это. Но — слишком упрямая нация — продолжают воевать, без надежды, с обреченной гордостью смертников.
  
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
 
Операция «Буря»
 
Похоже, ко мне опять вернулась бессонница. Засыпаю только под утро. Мне снится Телли и изумрудные луга Махандари. И когда первый взрыв подбрасывает койки в палатке, я несколько секунд сижу на земляном полу и никак не могу — не хочу! — проснуться.