Неукротимая Сюзи

Если Сюзанну вдруг в чем-то подводила ее память, она обращалась за помощью к своей подруге:
– Кимба, ты помнишь, как Сагамор называл те фрукты, которые были одновременно и сладкими, и кислыми?
Или же:
– Сколько пушек имелось на «Дриаде»? И как звали ее капитана?
У Кимбы всегда находились ответы на все ее вопросы.
В последние месяцы 1724 года эти две женщины не часто покидали свое жилище. Никто не приглашал к себе Сюзанну и не приходил к ней в гости, потому что одни ее знакомые не знали, что она находится в Париже, а другие о ней уже позабыли.
Кимба заметила, что она в этом городе – не единственная негритянка. В некоторых знатных семьях считали хорошим тоном держать дома темнокожих людей – в роли горничных, кучеров и прочих слуг – и показывать их своим гостям как своего рода декоративные предметы мебели или же домашних животных. Когда она приобрела достаточно уверенности и стала хорошо ориентироваться для того, чтобы самостоятельно ходить по городу (сначала в квартале Сен-Мерри, а затем и в других кварталах), ей довольно часто доводилось сталкиваться с «братьями» и «сестрами», привезенными в Париж из Сенегала и Гвинеи. Она также заметила и то, что к ним относятся совсем не так, как к ней. Ей как-то раз удалось поговорить на своем родном языке с кучером из гостиницы «Морьен», которого звали Исса и которому его хозяева дали имя Гастон, подходившее ему не лучше той дурацкой ливреи, которую он носил. Кимбе приходилось регулярно сталкиваться с высокомерным или же презрительным отношением к ней со стороны некоторых зевак и торговцев, склонных смотреть на нее как на безмозглое животное. Как-то раз она услышала, как одна женщина сказала своему мужу – мещанину с похотливым взглядом:
– Ты только посмотри на эти круглые глаза, этот приплюснутый нос, эти толстые губы, огромные уши и волосы на голове, похожие на шерсть! Даже в нашем климате она сможет родить на белый свет лишь таких же животных, как она сама…
Ее муж в ответ сказал:
– Хм, вполне возможно, что уровень ее умственного развития и соответствует твоему представлению о нем, однако согласись, что, несмотря на все те недостатки, которые ты перечислила, она намного смазливей многих белых женщин… пусть даже они и добродетельные.
Когда она рассказала об этом случайно услышанном ею разговоре Сюзанне, та сердито фыркнула.
Сюзи редко выходила из дома, а если и выходила, то уже не в мужской одежде. Для этого была своя причина: она все еще побаивалась соглядатаев господина де Бросса. Правда, после своего возвращения из Нового Орлеана она ни разу не замечала, чтобы кто-то шел за ней или же следил за ней, стоя поодаль, однако она все же предпочитала бродить по Парижу – когда у нее возникало такое желание – в наряде, предназначенном для дам.
Ее соседи и соседки на улице Сен-Мерри в конце концов решили, что у шевалье имеется супруга, причем довольно красивая и одного с ним возраста, и что у него также есть служанка, представляющая собой настолько цивилизованную негритянку, насколько вообще негритянок можно цивилизовать.
Так миновали конец одного года и начало следующего. Сюзи писала, а Кимба читала и вела домашнее хозяйство.
Начиная с весны 1725 года небо, похоже, решило вылить на Париж и вообще на все Французское королевство всю имевшуюся в нем воду. Дожди начались еще в конце зимы, но пока неуверенно, а вот в начале весны они стали лить как из ведра и едва ли не непрерывно. Они шли и в начале лета.
Весь урожай погиб. Цены на зерно поднялись, а вслед за ними поднялись и цены на хлеб. Люди в провинциях стали жить впроголодь, и начались бунты, участники которых требовали от парламента принять какие-то меры. Голод уже стучался и в ворота Парижа, явно намереваясь в него зайти.
Улицы наполнились нищими – исхудавшими женщинами и подростками, – которые просили дать им в качестве милостыни хотя бы краюху хлеба или же предлагали свое тело за облатку. А дожди все шли и шли, и вода текла по мостовым стремительными потоками.
В начале июля кардинал Луи Антуан де Ноай, архиепископ Парижа, внял мольбам своей паствы: поскольку имелись явные признаки того, что Небеса разгневались на людей за их грехи и стали грозить им Божьей карой, он обнародовал пасторское послание с призывом «устроить различные малые шествия, во время которых умолять Небеса избавить народ от страданий, и затем устроить одно большое общее шествие, во время которого нести раку [111] с мощами святого Марселя и раку с мощами святой Женевьевы».
 
Поэтому раки с мощами двух святых вынесли из собора Парижской Богоматери и пронесли сначала перед всеми церквями Парижа, а затем перед часовнями и монастырями города и его окрестностей.
Не столько в силу религиозного рвения и надежды на прощение грехов, сколько просто из любопытства Сюзи в образе шевалье де Лере и Кимба в своем собственном образе присоединились к процессии. Они держались поближе друг к другу, чтобы не потерять друг друга в толпе. Если бы они знали, что их ждет на улицах города в этот день, они предпочли бы не выходить из дома.
В семь часов утра пятого июля – это была суббота – чуть ли не весь Париж собрался на паперти собора Парижской Богоматери. Люди толкались и сновали вокруг, распевая церковные гимны и публично каясь в своих грехах. Это было очень даже на руку ворам, ловко избавлявшим увлеченных молитвами верующих от кошельков. Но чего не отдашь ради того, чтобы по воле Небес наконец-таки прекратился этот непрерывный дождь?
Когда толпа пришла в движение, все окрестные улицы заполнились людьми. Процессия вытянулась в бесконечно длинную колонну, ни начала, ни конца которой Сюзанне и Кимбе не было видно. В этой колонне можно было заметить епископов, среди которых выделялись кардиналы в красных одеяниях (они либо шагали под переносными навесами, либо их везли на крытых носилках), прочих священников и просто монахов. Носилки, на которых находились мощи святых, несли десять крепких парней. Сразу за священниками в колонне шли знатные господа в париках и шелковых чулках и красивые дамы в своих самых лучших нарядах. За ними следовали торговцы, привратники, содержательницы публичных домов, солдаты, нищие в лохмотьях, разные прощелыги, подозрительные личности и блаженные. Над головами слегка раскачивались из стороны в сторону дарохранительницы [112] и распятия.
И на все на это лил проливной дождь.
Колонне пришлось бы, наверное, дня два подряд шагать по Парижу с мощами святых, чтобы обойти все кварталы города, в которых имелись церкви.
В четыре часа дня она подошла к церкви Сен-Николя-дю-Шардонне, возле которой толпа под руководством монахов пела один из Богородичных антифонов [113]: «Sub tuam misericordiam confugimus, Dei Genitrix! nostras deprecationes ne despicias in necessitatibus sed a perditione salva nos sola pura, sola benedicta. Amen» [114].
Тысячи рук одновременно начертали в воздухе крест – от лба к сердцу и затем поочередно к обоим плечам. Сюзи тоже перекрестилась, поддавшись – к своему собственному удивлению – всеобщему религиозному порыву. Чуть позже она оглянулась, чтобы посмотреть на Кимбу и понять по выражению ее лица, поддалась ли этому порыву и она.
Однако Кимбы за ней не было. Она исчезла.
Сюзи стала вертеть головой во все стороны, приподниматься на носках и всматриваться в окружающую ее толпу, но она так и не смогла увидеть Кимбу, темнокожее лицо которой среди мертвенно-бледных лиц всех прочих участников процессии наверняка бросилось бы в глаза.
Тогда Сюзи попыталась остановиться и повернуть назад, однако пробиваться сквозь движущуюся навстречу толпу – занятие не из легких. Отчаянно толкаясь и пихаясь, она неожиданно столкнулась с человеком, который уже не раз попадался ей на жизненном пути. Это был Рантий! Рыжий, одноглазый и одноногий Рантий. Отрезанную нижнюю часть его ноги теперь заменяла деревяшка, однако это не помешало ему проворно отпрянуть в сторону и поспешно затеряться в толпе. Сюзи не стала его преследовать.