Неукротимая Сюзи

– Вам придется нелегко в Париже, если рядом с вами будет находиться негритянка. Вы, видимо, не знаете, что «Черный кодекс», составленный в свое время господином Кольбером, в прошлом году переделали.
– Господин де Бенвиль, прежде чем отдавать Кимбу мне, объявил ее свободной, – ответила Сюзи. – У меня есть и документ, который это подтверждает, и квитанция об уплате соответствующего налога…
– А вы подписались под обязательством ее крестить? – спросил господин де Пенфентеньо. – Статья вторая кодекса требует, чтобы всех рабов крестили и чтобы их воспитывали в духе римско-католической религии.
Об этом Сюзи не подумала. Пришлось пригласить священника из приходской церкви города Сен-Серван, чтобы тот крестил Кимбу. Негритянка, правда, толком не поняла смысла церемонии крещения, однако противиться ей не стала.
На следующий день Сюзи получила обратно сундук, который сберегла для нее Эдерна и в котором лежало несколько сотен тысяч ливров золотом.
Господин де Пенфентеньо приказал подготовить повозку, на которой Сюзанне – неутомимому путешественнику – предстояло отправиться в столицу. Именно путешественнику, а не путешественнице, ибо Сюзи решила не отказываться ни от присвоенного ею имени Антуана Карро де Лере, ни от статуса шевалье, который ограждал ее – а вместе с ней и ее спутницу – от некоторых затруднений, с которыми зачастую сталкивались на дорогах Франции и в ее столице представительницы так называемого слабого пола. У них, правда, могли возникнуть совсем другие затруднения, связанные с цветом кожи Кимбы: ее наверняка стали бы считать беглянкой, и ее, возможно, пришлось бы защищать от недоброжелательства и назойливого любопытства всевозможных болванов.
В своей мужской одежде и со шпагой, которой она владела не хуже любого мужчины, Сюзи чувствовала себя очень даже уверенно. Кроме того, ее мужское имя, статус шевалье, мужская одежда и даже хрипловатый голос, которому она старалась придавать побольше мужской самоуверенности, стали в своей совокупности ее вторым «я»! Она умела вести двойную жизнь и стремительно преображаться из женщины в мужчину и обратно в зависимости от того, где она находилась и какие люди ее окружали.
Она бросила в ящик, в котором лежало ее состояние, несколько женских нарядов, предоставленных ей Эдерной, и пергамент, который вручил ей Сагамор, когда она покидала остров Новый Уа. Она понятия не имела о том, какую ценность может представлять собой этот пергамент и что она с ним станет делать, но ей все же хотелось сохранить его – так, просто на память. Она засунула в карманы своего камзола два пистолета, доставшиеся ей в наследство от ее покойного – и единственного – мужа, и повесила шпагу на перевязи через плечо.
Во время путешествия в Париж, которое было совершено в шесть этапов, Сюзи рассказывала новообращенной христианке обо всем, что она узнала о догматах веры в монастыре урсулинок. Эдерна, конечно, рассказала бы Кимбе о христианской религии гораздо лучше Сюзанны, однако выбирать уже не приходилось. Живость ума и незаурядная память позволили Кимбе за довольно короткое время освоить основные постулаты новой религии, которых она не собиралась придерживаться, поскольку оставалась в душе верной тем религиозным представлениям, которые сформировались у нее еще на африканской земле. Тем не менее она прекрасно понимала, что ей придется из предосторожности делать вид, что она – христианка.
Данная предосторожность, впрочем, вряд ли была бы достаточной в придорожных постоялых дворах и на почтовых станциях, а потому было принято решение не выходить из повозки и даже спать в ней, чтобы не привлекать к себе внимания и не выслушивать язвительных высказываний хозяев постоялых дворов и тех мужланов, которых в таких местах всегда предостаточно.
Кимба, прильнув к окошку, пожирала глазами простирающиеся перед ее взором пейзажи: деревни с аккуратно выстроившимися домами, поля, засеянные пшеницей или гречихой, дремучие леса… В одной из таких деревень им пришлось остановиться: у лошади отлетела подкова. Кучер разыскал кузнеца. Тот, прежде чем приступить к работе, украдкой покосился на сидящих в повозке пассажиров. Увидев Кимбу, он сначала сильно испугался, а затем, придя в себя, созвал всех обитателей деревни, которые не заставили себя долго ждать и явились все как один поглазеть на негритянку. Лица, прильнувшие к стеклу окошка повозки, выпученные от удивления глаза, крики и смех местных жителей – все это так сильно испугало Кимбу, что она оцепенела. Сюзи, присутствуя при этом, не смогла уговорить зевак замолчать и отойти прочь. Она слышала, как ей кричали: «Сколько ты запросишь за это животное?» и «Она что, мертвая? Она отзывается на свое имя?» Не выдержав, Сюзи вышла из повозки, выхватила шпагу из ножен и заявила, что отрежет уши тем олухам, которые и дальше будут ошиваться рядом. Зеваки бросились наутек.
 
Когда повозка снова тронулась в путь, Сюзанне подумалось, что беспокойства и предостережения господина де Пенфентеньо были, в общем-то, обоснованными.
Наконец они въехали в Париж.
Сюзи не видела своего родного города с четвертого октября 1718 года. В столице ничего существенно не изменилось: улицы были все такими же грязными и запруженными, по Сене по-прежнему плыл мусор, и повсюду чувствовалось ужасное зловоние. Кимба, как и на протяжении всей поездки, смотрела по сторонам. Думала ли она все еще о Мо, своем женихе из Гвинеи, прозябавшем в рабстве в Луизиане, или же удивление, которое вызвала у нее эта неведомая страна – Франция, – заставило ее забыть свое прошлое? Сюзи мысленно спрашивала себя об этом, отвечая на многочисленные и зачастую наивные вопросы негритянки: «Племена в этой стране воюют друг с другом?.. Кто вершит суд, вожди?.. Где хоронят мертвых?.. Почему, чтобы получить еду, нужно давать кусочки металла?»
Прожив несколько дней в гостинице, которая находилась возле крепости Бастилия и в которой цвет кожи Кимбы не вызывал особого ажиотажа, Сюзи приобрела за сто тысяч ливров дом, находящийся на улице Сен-Мерри.
Улица эта была довольно невзрачной, и от ее мостовой, покрытой грязью, дурно пахло. Первые этажи были заняты лавочками и мастерскими, а жилые этажи были переполнены обитателями. Тем не менее дом, который купила Сюзи, предоставлял ей и ее подруге немало удобств. Он состоял из трех этажей и двух пристроек – сарайчика и конюшни. Окна дома были довольно узкими, но все же пропускали внутрь немало света. Во всех комнатах имелась мебель, а потому вселиться можно было уже сразу – без каких-либо приготовлений и без дополнительных расходов на обустройство. Сюзи предпочла приобрести этот дом, по-прежнему выдавая себя за мужчину, поскольку она полагала, что в этом случае соседи будут проявлять по отношению к ней больше уважения.
Двум новым жильцам сразу же пришлось почувствовать большой интерес к себе со стороны окрестных кумушек, которые открыто таращились на эту «противоестественную» парочку, в которой муж был вполне нормальным дворянином, а жена – чем-то вроде обезьяны. Затем соседи постепенно привыкли к присутствию на их улице негритянки, которую привезли из какой-то далекой колонии, но которая при этом, по-видимому, не была дикаркой. Все пришли к выводу, что она была служанкой, а шевалье – ее хозяином.
Сюзи, не откладывая дело в долгий ящик, принялась писать книгу о своих приключениях. Она день за днем сидела в своем кабинете с пером в руках и, роясь в памяти, излагала на бумаге забавные истории и различные умопомрачительные случаи из своей биографии искателя приключений, сопровождая их комментариями и описаниями моря, климата Новой Франции, растительности островов, которые называются Гренадины, и вообще всего того, о чем стоило бы упомянуть в подобной книге. Это занятие доставляло ей немало удовольствия.
Кимба была рада тому, что Сюзи постоянно находится рядом с ней. Она стала заниматься самообразованием, обнаружив в доме множество книг, оставленных его бывшим владельцем – советником Парижского парламента и ученейшим человеком. Самообразование это заключалось в том, что она просто читала подряд все, что попадало к ней в руки: от жизнеописаний святых до «Записок о Галльской войне» Гая Юлия Цезаря и от произведений поэтов Возрождения до «Духа законов» господина де Монтескье.