"Фантастика 2023-162", Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

Зная тактичность Ниилит, и без того снедаемый сомнениями аррант ужаснулся содеянному и принялся было выскабливать с пергаментных листов всю ту чушь, которую успел нанести на них несмываемыми Тилорновыми чернилами, когда в светелку, где он обычно работал, заглянул Зуйко и, переминаясь с ноги на ногу, заливаясь румянцем, точно красна девица, попросил дать ему почитать продолжение той рукописи, которую он… в которой Волкодав, о которой намедни супруга Тилорна… Словом, помимо Ниилит, отрывки из «Удивительных странствий» слушал, оказывается, еще и белобрысый внук деда Вароха. Сознавая, что подслушивать чужие беседы — дело недостойное, он охотнее всего умолчал бы о сем неблаговидном поступке. Так парень поначалу и собирался поступить. Так бы и поступил, кабы не желание во что бы то ни стало узнать, чем же кончилась охота Волкодава за шестерыми насильниками на склонах Засечного кряжа…
Уничтожать созданное своими руками — не самое приятное занятие, даже если это всего лишь никому не нужные путевые заметки. Когда же заметки эти касаются твоих друзей, в соскабливании их есть что-то и вовсе скверное, и, хотя ученый аррант не верил в сглаз, материализацию дурных пожеланий и прочие варварские выдумки, он охотно дал Зуйко стопку пергаментных листов, справедливо полагая, что очистить их от старых и подготовить для новых записей успеет и потом. Однако этого самого «потом» так и не случилось. Во-первых, потому что Зуйко, придя в восторг от начала «Странствий», потребовал продолжения и едва не набросился на Эвриха с кулаками, проведав, что тот намерен соскоблить написанное. Обходительный обычно парень повел вдруг себя крайне непочтительно и в пылу спора обозвал Эвриховы «Дополнения», вкупе с творениями достославного Салегрина, «глупым занудством», торжественно пообещав, что высокоученый аррант не будет испытывать недостатка в пергаменте до тех пор, пока пишет продолжения «Странствий». Во-вторых, привлеченная им в союзники Ниилит заверила Эвриха, что тот истолковал сказанное ею превратно и, по ее мнению, «Странствия» обязательно должны быть дописаны, ибо представляют интерес хотя бы из-за непохожести на все читанное ею раньше. И наконец, в-третьих, арранту приснился пастырь Непра, сведший его некогда с Хрисом Серторием Панониром. Эврих не часто вспоминал кряжистого настоятеля храма Всеблагого Отца Созидателя, втолковывавшего по вечерам грамоту, философию и числоведение двум десяткам шалопаев подмастерьев, и уж ежели тот, приснившись своему непутевому ученику, сказал: «Пиши!», стало быть, продолжать «Странствия» действительно следовало. Не беда, если их не удостоят вниманием ученые мужи блистательного Силиона, зато будут читать и передавать из рук в руки сверстники Зуйко. Быть может, это даже и важнее, потому что не каждому в жизни повезет встретить Непру, Хриса, Тразия Пэта, Волкодава или Тилорна, у которых сам он, вольно или невольно, учился изо дня в день, из года в год…
— Не работается? — прервал размышления арранта Иммамал Биилит — сухощавый купец из Саккарема, волей судеб вынужденный провести зиму в Галираде и с нетерпением ожидавший появления слепа по борту «Ласточки» Рудных гор, называемых халисунцами Сарват Керулим — Тропа-Через-Море.
— Разве это работа? Настоящая работа ждет нас на берегу. Записи же, которые я время от времени делаю, являются скорее приятным времяпрепровождением, чем-то вроде игры в кости. — Эврих кивнул на кучку купцов, расположившихся на циновках и подушках в тени палубного тента.
— Э-э, нет, любезнейший! Я наблюдаю за тобой от самого Галирада, с тех пор как случай свел нас на борту «Хлебного колоса». И сдается мне, нанимаясь помощником к Березату Доброте, ты пекся не столько о том, чтобы набить мошну, сколько о том, чтобы без проволочек попасть в нужное тебе место. Во всяком случае, на странствующего ученого — собирателя мудрости ты похож не в пример больше, чем на торговца.
— У тебя острый глаз, почтенный Иммамал, — признал Эврих, пряча в один поясной пенал перо и чернильницу, а в другой — свернутые в трубку листы пергамента. — И все же ты прав лишь отчасти. Странствовать по миру в чаянии обрести новые знания могут лишь очень богатые люди, к числу коих я не отношусь. В Кондаре, Нарлаке и Халисуне я старался выгодно сбыть не только товары Березата, но и пристраивал свои собственные. Морское путешествие — развлечение дорогостоящее…
 
— А в последние годы к тому же еще и небезопасное, — подхватил Хилой Шаралия — пышнотелый халисунец, севший на «Ласточку» в Сахре и успевший уже переругаться с доброй половиной купцов, утверждавших, что соленая сельдь, которую он везет в Мельсину, давным-давно протухла и, ежели бочки с ней немедленно не выкинуть за борт, все их товары насквозь провоняют ею и будут безвозвратно испорчены.
— Ох уж мне эти байки про мономатанских пиратов! — отмахнулся от Хилой саккаремец. — Вольно же распространять их тем, кто надеется благодаря им вздуть цены на привезенный из-за моря товар. Но слышать их от купца, который с первым же весенним судном намерен обогнуть Рудные горы…
— Меня-то, как ты мог догадаться, погнали в путь мои бочки с сельдью, — миролюбиво ответствовал Хилой. — Они пролежали на складах Сахра вдвое дольше, чем следует, и выбор у меня был невелик: рискнуть жизнью либо сделаться нищим. Ежели вы тоже везете нечто скоропортящееся, я готов вам посочувствовать. В противном же случае…
Сложив складной стульчик, Эврих прислонил его к фальшборту и сделал вид, что не понял обращенного к нему вопроса, предоставив тем самым возможность ответить на него Иммамалу.
— Я везу на родину льняное полотно, — не слишком охотно ответствовал поджарый саккаремец. — И если что-то угрожает моему товару, так это твои вонючие бочки. Ума не приложу, чего ради ты взялся везти за море тухлятину, за которую не выручишь и десяти медяков!
— А вот тут ты, любезный, сильно ошибаешься. Расплачиваться со мной будут серебром и более чем щедро. Если только «стервятники Кешо» позволят нам добраться до столицы твоей благословенной родины.
— Не сочти за дерзость, но кому и для каких нужд собираешься ты продать свой товар, издающий и в самом деле несколько специфическое амбре? — полюбопытствовал Эврих, отчетливо ощущавший распространяемый бочками душок, несмотря на то что они были принайтованы в кормовом трюме «Ласточки».
— Приятно встретить разумного человека, который, вместо того чтобы обвинять старого толстого Хилой в глупости, спрашивает у него, зачем тот делает то, что делает, — ухмыльнулся обитатель солнечного Халисуна и ткнул жирным пальцем в сторону Иммамала: — Ты ведь, любезный, любишь поливать рис, просяную или ячменную кашу сайвасой? Без этого острого соуса в приморских городах Саккарема не обходится ни одна трапеза, — пояснил он, видя недоумение арранта. — Сайвасу приготовляют, заквашивая со специями маленькую, с ладонь величиной, рыбку — сайву. Испокон веку бедняки ели ее на первое, второе и третье, утром, днем и вечером, по праздникам и будням и в конце концов изрядно повыловили. Последние годы сайву употребляют исключительно на изготовление соуса, и стоит он недешево. Естественно, повара начали думать, из чего бы изготовить сайвасу в отсутствие сайвы…
— Фу! Клянусь Богиней, теперь я убежден, что не только товар твой, но и тебя самого надлежит немедленно выбросить за борт! — в негодовании воскликнул Иммамал. — Из-за таких, как ты, гибнут традиции и благословенный Саккарем утрачивает свой подлинный, искони присущий ему облик. Вместо сайвы — тухлая сельдь, вместо наследного шада — нардарский конис, взявший замуж блудливую незаконнорожденную девку, а вместо служителей Богини Милосердной — нечестивые ученики Богов-Близнецов. Прав, тысячу раз прав был император Кешо, запретив таким, как ты, приближаться к берегам Мавуно!
— Во имя Лунного Неба! О чем ты говоришь, почтеннейший?! Чем не угодила тебе моя сельдь? Ведь не мои, а твои соплеменники придумали употреблять ее вместо сайвы! Марий Лаур, по всеобщему убеждению, стоит дюжины Менучеров, а что касается Кешо…