Дурак космического масштаба (СИ)

Мастер взял для верности сразу весь кувшин, там оставалось ещё больше половины, и подсел ко мне:
— Не знают, что делать, а? — спросил он, отхлебывая. — Пятьдесят лет учу, сто лет учу — ничего не понимают. Птицы бы уже города построили, мыши — горы срыли… — он сокрушенно покачал головой, ещё отхлебнул и протянул мне.
Ну и я глотнул осторожно. И замер: в кувшине была вода! Видимо глаза у меня увеличились в размере.
— Понял? — спросил мастер, сощурившись.
Вода — символ женского начала…
— Дарайю позвать?
Мастер состроил уморительную гримасу: и смеясь надо мной, и удивляясь.
— А чего скажешь ей?
— Не знаю, — честно признался я.
— О! — согласился он. — И они, — взмах палкой в сторону Экриста со товарищи, — не знают. Меня ждали. А я не буду учить. Пойду я уже, — он похлопал меня по плечу. — Сам давай, расскажи. У тебя же готово? В кармане?
Я схватился за карман, пытаясь сообразить, что у меня там.
Не надо совать в карман кинжал, пусть даже в ножнах. Оружие требует уважительного обращения.
Джоб ухитрился-таки наточить ритуальный грантский трехгранник, хоть это и казалось невозможным. Внешне, наплавленный стальной горб на месте третьей грани почти не изменился, или полутьма не дала мне рассмотреть это? Я провел ладонью, чтобы проверить. Ощутил тепло и влагу, поднял окровавленную руку и несколько секунд все глядели только на меня. И только потом я ощутил режущую боль.
Обернулся.
От своей палатки, в круг света шла ко мне Дарайя. На лице застыло плохо скрываемое раздражение. В руках — перевязочный пакет. Она не хотела играть в нашем спектакле, но пришлось.
Дарайя взяла у мастера кувшин, обмыла мне руку, зажала порез пальцами, пробормотала что-то через полусжатые зубы. И быстро перевязала ладонь.
— Стыдно-то как, — выдохнул вдруг Экрист. — Лицо сохранить хотел. Чего ждал? Прости меня, девочка.
И полуторасуточную плотину ожидания прорвало.
Все загомонили, мешая родовые диалекты со столичным. Министр протиснулся к Проводящей и наклонился, касаясь ладонями земли.
— Прости нас, — пробормотал кто-то сбоку, и я увидел пеструю куртку Ласко. — Прости меня, — поправился он, потому что в старых наречиях вообще не было формы "нас".
— Прости.
— Прости.
Я вертел головой по сторонам и не понимал ничего.
— А что случилось-то? — спросил, когда гомон стал смолкать. И взглянул вниз, на мастера.
Но никакого мастера рядом со мной уже не было.
Под утро самогон в моей палатке допивали: я, Экрист, Ласко, Абио и Рос. Все остальные спали вповалку у костра. Я никогда раньше столько не пил, но голова была ясной, лишь ноги и руки начинали временами погружаться в собственные сны и забывали откликаться на команды мозга. Ласко, похоже, вообще был генетическим пьяницей, вроде генерала Мериса: чем больше он вливал в себя, тем трезвее и пронзительнее становились раскосые чёрные глаза. Экрист ругался и закусывал, не позволяя себе свалиться раньше менее титулованных. Абио не пил, и ему не предлагали. Мастер сидел, сжав зубы, и спирт вряд ли разговорил бы его. Рос — просто не пьянел, он так переживал потерю нечаянного своего ребёнка, что прихлебывал самогон, будто воду.
— …там же и вариантов не было, — рассказывал, гоняя ножом солёный грибок по пластиковой тарелке, начкомбез. — На всё про всё — секунды какие-то. Они вышли, мы вам сообщили. Ну и… того, значит вас. Она, скорее всего, знала. Иначе — чего бы ей на скале сидеть?
— А почему на скале? В палатке — нельзя было? — поинтересовался я, рассеянно глядя на грибные мучения.
— Сосредоточиться же было надо. Задача не то, что трудная. Невыполнимая задача, так считалось.
— Я одного не понимаю… — замминистра передал мне фляжку, пришлось глотнуть. — Почему она никому не сказала? Ну, допустим, она не знала, КОГДА это произойдёт по времени. Да, точно не знала! Потому что в горы она бегала при каждом удобном случае, словно бы стояла там и караулила. Но, так или иначе, версия же у неё была? И можно же было предупредить, хотя бы меня? Хоть в какой-то форме!
 
— Не, — покачал головой Ласко и съел замученный гриб. — Паутина на то и паутина. Нереализованное вследствие предупреждения событие — гораздо опаснее в плане последствий, чем предотвращенное через жертву.
— Да и не знала она наверняка, — вмешался Экрист. — Исход зависел не от вас, а от дома Нарья. От тех событий, что нам убогим, и не узнать. Ведь дернул же Агескела какой-то дрыгоногий бес? Осенило же нанести физический удар по Крайне? Кто завернул ему башку с переда на зад? Лайба да тонэ? Сакрома тэ..! То есть, — он покосился на меня, — не свернулся же "дорогой братец" в своей преисподней, дерьмом обожравшись? Агескел — опытный игрок. Он не мог… — министр зашевелил пальцами, подбирая понятные нам с Росом слова. — Не мог не понимать, какой последует откат, если он не просто дёрнет не за ту нитку, а лупанёт по центру кулаком. Последствия же могут быть вообще необратимыми. Он перечеркнул всё, что обустраивал сотню с лишним лет! Паутина может вообще вышвырнуть его теперь вместе с оборванными связями. И будет он никто, и назовут его — никак. Я не пойму, свихнулся он, что ли, на самом деле?
— Докладывали мне — болен, — усмехнулся Ласко. — И что видел он Белого человека в припадке. Крыша и поехала.
— А девочка стояла и ждала, — тихо сказал Абио. — А я — тупая тёмная… скайя на тэ дамтэ!
— Да, — сказал Экрист. — Мироздание провисло, а она почувствовала. Уж чего эйниты умеют — так это жать и слушать. А ты понял, капитан, что она вас, дураков, охраняла? Вставала над лагерем, чтобы точка локализации её жизненной энергии была выше ваших. Это чтобы напавший на вас — вошел сначала в энергетическое противостояние с ней. Учат, конечно, что не по силам такое одному человеку, что получилось. Ну так любая наука устаревает. А, может, мы и не поняли ничего за столько лет. Мастер-то посмеялся над нами. Такие, значит, хреновые мы у него ученики. Учились чего-то, понимаешь…
— Она же могла погибнуть! — дошло до меня.
Рос молчал, уткнувшись глазами в стакан.
— Не, — перебил Ласко, назидательно задрав указательный палец. — Она ДОЛЖНА была погибнуть! Обязательно! Жертва в таком деле, так или иначе, должна иметь быть. Но твой пилот успел, понимаешь, набезобразничать. Однако он же её и спас этим. Тут — или так, или так. Или её засыпало бы тем, что осталось от кораблей, или разорвались бы связи… Третьего нет. Ханер камат.
Я взглянул на усовершенствованный Джобом кинжал, лежащий на моей постели в гордом одиночестве. Как он его исхитрился так наточить, что вроде и не заметно?
— Правы эйниты, — выдохнул Абио. — Только женщина может совместить в себе и своё, и наше. И направить — и остановить в себе. Взять силу обоих маятников. За то мы их и не любим, женщин.
Вот эту странную фразу он и держал в себе всю ночь.
— Почему не любим? — искренне удивился я.
— Ну, это ты, капитан, такой дикий и необразованный, — усмехнулся Изия Экрист. А мы, образованные, это да. До сих пор тешим себя мыслями, что женщина — существо более глупое и низкое в своём принципе. А кое-где считают, что у неё и души никакой полноценной нет. И без мужчины — это как бы недоделанная копия человека. Да ваша же, имперская, церковь… Как её?
— Синоидарная? — подсказал я.
— Она самая. Она полагает, что баба была создана богом позднее, как дополнение к человеку. А в основании вашей церкви стоит учение о том, что именно через женщину произошло грехопадение всех двуногих. Так-то, грешник безграмотный.
Ласло налил ещё тем, кто пил из стаканов.
Я пожал плечами, церковь меня так мало интересовала, что подначка не задела вовсе. И я совершенно искренне считал, что в наше время подобные идеи — это вроде полёта в космос на велосипеде.
— Таким образом, мы сами будим в женщинах самое низкое, — продолжал Экрист, закусывая в процессе своего спича. — Они, бабы, пластичные и стараются оправдывать то, что мы хотим в них видеть. Душа их свободна, конечно. Но не каждому дана сила проявить зримое среди слепых.