"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)
Андриевич опустился на колени рядом. На деревянном полу уже образовалась небольшая лужица. Кровь пахла разогретым металлом — как автомобиль, оставленный на улице в летний день. Жажды господин не ощущал совершенно. Это как пить спирт из самолетного бака — вроде и жидкость та же, и крепость вполне себе ничего — только где-то в мозжечке записано уже, что это не напиток, а горючее.
Он завел руку под спину Габриэляна, чуть приподнял его. Тот не сопротивлялся. Желтые глаза за стеклами смотрели на Андриевича со спокойным интересом. Андриевич дернул ртом. Ему нужна была победа, ему нужно было получить хоть что-то. Он потянулся… «The words of the prophets are written on the subway walls аnd tenement halls.» И услышал где-то там, в глубине, под метрами и метрами бетонных перекрытий, чей-то крик. Там был страх, нужный ему страх, правильный страх. Андриевич потянулся снова… И руки Габриэляна, разведенные на ширину двух ладоней метнулись вперед. Тридцать сантиметров мономолекулярной лески. Титан с микроскопической присадкой серебра. Упаковано в часы. Запомнить — неудобно доставать из положения лежа. Леска прошла сквозь ткани, хрящи и кость, как разогретый нож сквозь масло. Лучше. Удара, который отправил его голову за край помоста, Андриевич тоже не ощутил.
Габриэлян с усилием столкнул с себя мгновенно замершее тело.
— Бабушка-бабушка, — сказал Габриэлян, — зубы у тебя были великоваты, бабушка.
Он оперся на локти, подогнул здоровую ногу, встал на одно колено — задохнулся от боли… На полу он сберег бы больше сил, но выглядеть совсем беспомощным было опасно. Да и осмотреться так было легче, хотя никакого удовольствия осмотр не принес. Левый бок был похож на мясную лавку. Поправка, на развороченную мясную лавку. Нога просто не отзывалась. Как он мне бедренную артерию не порвал, уму непостижимо. Или не хотел, чтобы добро пропадало? Вообще-то истекать кровью в зале, полном высоких господ — не самое разумное занятие. Интересно, на какую площадь хватит пакета первой помощи,
если действовать в режиме суровой экономии…
Тут Габриэлян обнаружил, что над ним стоит Коваленко. И медики-люди. Трое. С госпитальной каталкой. Лица совершенно очумелые. То есть эта история окажется на улицах не завтра. Уже сегодня.
— Господин Габриэлян, — улыбнулся Коваленко, — вы поставили нас в затруднительное положение. Выдвинутое вами обвинение признано доказанным, но для того, чтобы принять меры, нам пришлось бы восстанавливать покойного Андриевича, что категорически запрещено положением о поединках. Зачем вы его убили?
— Простите, господин председатель. — прохрипел Габриэлян. — Это получилось случайно. Я не имел этого в виду. — Чистая правда. Но никто не поверит. Медики что-то делали с ним. Хуже от этого не становилось. Да, не забыть бы планшетку. Там как раз финальный проигрыш… Какая все-таки хорошая гитара. Три минуты четырнадцать секунд. «Sinnerman» пошел бы лучше, но он намного длиннее… Габриэлян повернулся к врачу, чтобы попросить его забрать компьютер… и понял, что все, включая Коваленко, смотрят на замолкшую планшетку. Он не слышал и не чувствовал, что творилось в зале, но догадаться было несложно. Ох, нет. «И я попал в конце посылки.» Вот в то, что это было случайностью, не поверит даже Волков. Да, шпионом в этом городе мне уже не работать. Безнадежно…
Один из санитаров осторожно обнял его за трясущиеся плечи.
— Сейчас подействует.
— Все в порядке. Это не шок, это он смеется, — рассеянно объяснил председатель совета.
Аркадий Петрович вошел в палату, поморщился от избытка света, присел на край кровати.
— Рассказывайте, что там у вас было. Потому что в то, что Кессель лично ведет наблюдение за всеми моими секретными объектами, я не поверю.
Волков покрутил ободок часов.
— Господин советник, — референт чуть растягивал гласные, более его состояние никак на речи не сказывалось, — во-первых, если вы сейчас включите свою заглушку, мой кардиомонитор тоже начнет показывать белый шум и сюда сбежится полбольницы. Во-вторых, моя уже работает, она целевая. А в-третьих, там было не у нас, — улыбнулся Габриэлян. — Там было у подполья.
— Чем они занимались?
Интересно, что бы вышло, если бы комиссия, посланная Советом, обнаружила еще и это.
— Примерно тем же, что и вы.
Надо же. Исследование структур Сантаны с целью деактивации оных структур или их носителя. Естественно, работа в этом направлении категорически запрещена частным и государственным структурам, а также персоналу ССН. Комиссия была бы в восторге. Что ж, оказывается, господин Габриэлян сегодня не очень и рисковал.
— И с каким результатом?
— С тем же, что и у «Незабудки». Пока.
— Вадим Арович… а почему Андриевич остановился? Что он «читал»?
Габриэлян уже давно взял себе за правило отвечать на личные вопросы. В данном случае, это ему было еще и приятно.
— Никогда не знаешь, когда пригодятся старые неврозы. Аркадий Петрович, я лет до пяти старших панически боялся почему-то. — в устах другого человека это «почему-то» звучало бы злой иронией. — А когда мне было пять умерла моя тетя — инсульт. И я узнал, что люди вообще умирают — без посторонней помощи. Что мы вообще все смертны по определению. И на этом перепуг, конечно, прошел. — о, да. Ему до сих пор в глубине души казалось, что убийство — куда осмысленней и естественней так называемой «естественной» смерти. Это очень помогало в работе. — Андриевич, насколько я понимаю, пытался получить от меня какую-то реакцию, нырнул глубоко — и налетел на этот детский страх.
— А теперь, Вадим Арович, давайте поговорим о вещах серьезных. Вы понимаете, что сейчас произойдет?
Габриэлян поморщился.
— Стоит мне выйти отсюда, молодняк нашего региона и как минимум двух соседних ринется доказывать, что он меня не боится.
— И что вы намерены делать?
— Я постараюсь, чтобы нашествие леммингов не помешало мне исполнять мои служебные обязанности. Закон позволяет вызываемому человеку использовать огнестрельное оружие. Вот и буду использовать. После десятой-пятнадцатой смерти они оставят меня в покое.
— И как вы расцениваете свои шансы дожить до этой пятнадцатой смерти?
— Сорок на шестьдесят, Аркадий Петрович.
— Это если вы останетесь человеком.
— Да. Как у старшего они у меня практически нулевые. Во-первых и не в главных, — что за скверная привычка все нумеровать… — если я пройду инициацию сейчас, они решат, что я испугался — так что леммингов будет больше. Во-вторых и тоже не в главных, наши друзья смогут выставить против меня не птенца, а кого-то из своих лучших, просто для порядка — я знаю, что это не принято, но это и не запрещено. А в-главных, я не думаю, что переживу инициацию. Вернее, уверен, что не переживу.
— Что вам рассказал Кессель?
— Что помнил.
Еще два года назад он не помнил ровным счетом ничего.
— А как вы расцениваете ваши шансы пережить эту беседу?
— Пятьдесят на пятьдесят. Чуть повыше.
Волков встал.
— В Аахен я возьму с собой Винницкого. — сказал господин советник. — А вам придется к возвращению подыскать мне референта, господин начальник службы внешней безопасности.
И посмотрим, как вы будете решать эту задачу.
Говорили, говорили мистики… «Имелись некие каменные изваяния львов, имелось священное отхожее место, именовавшееся „Кафека“, имелись трещины в заброшенном, пыльном водопроводе, которые, по всеобщему убеждению, сообщались с Компанией» Ничего не изменилось ни за 300 лет, ни за 3000, и снова, как встарь, говорили радиоголовы, сетевые шатуны, что есть файлообменники, чаты и форумы, которые напрямую сообщаются с порталом «Вавилона» и «Вражескими голосами» и где можно встретить — инкогнито, конечно — людей оттуда, а то и — чем гейтс не шутит — саму Хозяйку Сольвейг.
Четыре месяца всего плавала в мировой сети радиостанция с развеселыми позывными — та-ра-та-ра-та-ра-та, черт его знает, кто был этот Гольдберг, и не у кого спросить теперь — передавая странные песни и жареные новости, комментируя все, от особенностей