"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

— Простите, господин Габриэлян, — прервал его Коваленко, — почему предположительно?
— Господин председатель, личности погибших восстанавливались по генетическому анализу сожженых в те дни в утилизаторе клуба материалов. А генанализ дает стандартную погрешность. Вот результаты анализа и, собственно, прочая документация по делу. — Габриэлян подсоединил лепесток к подлокотнику, выпрямился, обвел глазами зал. Смотрели на него. Смотрели на председателя. Смотрели на экраны на спинках кресел. На окаменевшего Андриевича не смотрел никто. На господина советника Волкова, которому здесь положено было быть равным среди равных — тоже. Нелицензированная охота. Связь с организованной преступностью. Серьезней было только обвинение в незаконной инициации.
Коваленко, бывший университетский преподаватель, сменив видовую принадлежность, не утратил способности выделять существенное:
— Но господин Габриэлян, это обвинение первой категории. И доказательства требуются соответствующие. А здесь я вижу только очень хорошо организованные косвенные данные.
В образовавшуюся паузу прошел бы Титаник вместе с айсбергом. Габриэлян поправил очки и встал.
— Господин председатель, простите, но вы не спрашивали, есть ли у меня доказательства. Вас интересовало, располагаю ли я информацией, порочащей кого-то из членов совета. Мне ничего не нужно доказывать.
— Но это же… — нарушив протокол, заговорил оттаявший Андриевич.
— Совершенно верно. Я вас вызываю.
Вообще-то, пайцза — за исключением чипа — была сделана из нержавеющей стали. «Серебряной» ее прозвали потому, что для носящих ее людей она была едва ли не опаснее, чем сребро — для высоких господ. В отличие от бронзовой, гарантировавшей только защиту, стальная давала множество привилегий, доступ к информации, право совещательного голоса. И право вызова, работавшее, естественно, в обе стороны. Так что высокие господа нередко развлекались, убивая друг у друга полезных слуг. А слуги предпочитали заваливать порученные дела, терять места в иерархии — лишь бы не получить блестящий светлый прямоугoльник и вместе с ним — риск оказаться в один прекрасный день перед деревянным помостом восемь на восемь.
Габриэлян улыбнулся. Как обычно, в процессе ожидания его мозг опять начал кормить сам себя информацией. Защитный механизм. Как всякие механизмы — слабость. Но вряд ли этой слабостью кто-то успеет воспользоваться.
Все. Помост проверили. Можно начинать.
Движение справа. Андриевич встал прямо перед ним.
— Ты сломал шею птенцу и думаешь, что можешь убить господина? — за словами шла волна — презрение, уверенность в безграничном превосходстстве и рефреном, водой о камни — «ты умрешь, умрешь, умрешь…»
— Я не знаю, господин Андриевич. — Габриэлян смотрел на старшего и думал, что от бедняги Кима тот отличается разве что силой и скоростью. Ну и еще Ким не был трусом. — Я еще никогда не пробовал.
Габриэлян отвернулся, снял пиджак, аккуратно сложил его, подумал, положил прямо на пол. Отцепил от левого предплечья легкие пластиковые ножны с ножом и пристроил сверху. По закону он мог пользоваться холодным оружием, но сразу пускать его в ход не собирался — а если противник сделает неверные выводы, ну что ж… Снял планшетку, ввел код. Если он через четверть часа не даст отбой, система расплавит чип. Надежнее было бы отдать такой приказ сразу, но у Габриэляна была еще одна идея. Андриевич нарушал правила на глазах у всего зала, начав психическую атаку до поединка. Значит и нам можно.
В висках стучало «умрешь, умрешь, умрешь…» Умру. Скорее всего, сейчас. Жадный трусливый дурак. Ждет подвоха от Волкова. А подвох уже произошел. Сегодня Андриевичу уже не говорить. А завтра господин советник его убьет. И все будут знать, за что. За «Морену» и референта.
Он шагнул на помост — и волна накрыла его с головой — «…ешь..» Именно. Если теперь, так, значит, не потом; если не потом, так, значит, теперь; если не теперь, то все равно когда-нибудь. [186] Виттенбергский вальс, как говорит Суслик. Только сам, бедняга, танцевать не может, потому что для этого нужно любить жизнь — а ему пока интересны разве что маленькие удовольствия.
 
Да, сначала давление, в полную силу. Потом, когда станет ясно, что не вышло, Андриевич попытается сделать вид, что играл со мной, и еще чуть-чуть потянет — и постарается достать одним ударом. Классика. Случай из учебника. Габриэлян описывал медленный полукруг, повернувшись к противнику левым боком… Когда сработал таймер планшетки и совершенно неуместный в этом зале полуторавековой выдержки голос пропел:
 
 
Hello darkness, my old friend,
 
I've come to talk with you again…
 
 
он рывком сократил расстояние между собой и Андриевичем. Все время, что есть — мое.
Все пошло не так, с самого начала. Вернее, все пошло не так до самого начала, но вот сейчас…
Музыка мешала. Раздражала. Отвлекала самим несоответствием ситуации. Человек тоже мешал. Он был быстрее и сильнее, чем следовало. Он должен был прийти в отчаяние — уже. Андриевич знал людскую меру — и ему приходилось встречаться с сотрудниками СБ не только в коридорах. Но треклятый «боевой компьютер» Волкова просто лучился радостью. Его можно было убить — вот сейчас, и сейчас — но его следовало убить правильно. Презрительно. Небрежно… И выпить.
Сошлось! И опять сошлось! Он меня пропустил. Габриэлян делал то, что его инструктора категорически не советовали при встрече с противником сильнее и быстрее себя — прижимался вплотную. Бил от локтя — короткие, костоломные удары. После ста господа почти не чувствуют боли, но вот опорно-двигательный аппарат у них тот же, что и у человека. Покрепче разве что. А Андриевич привык оценивать объем повреждений по боли. И не видит, что он уже разбалансирован. Уже. Вот сейчас он меня сдвинет влево и попробует достать. Сошлось…
Превосходство в скорости было слишком большим. Уйти из-под удара человеку не удалось — а вот повернуться он успел, и рука Андриевича только скользнула по груди противника — чего было бы достаточно, если бы не Васильев, не роль бревна, не многолетняя привычка… удар отбросил человека направо и вперед по ходу движения — так? Андриевич шагнул — согнутая в локте левая идет назад… и прямо на этот локоть, ловя встречное движение, и обрушилось возникшее из ниоткуда светлое, слегка искривленное лезвие. Алиса, это пудинг, то есть бебут, он из Персии. Чуть-чуть легковат, зато рубит- не нарадуешься. А лишнее усилие мы и от себя приложим. Примерно так. Рука с коротким чвяканьем падает за край помоста. Within the wells of silence.
Теперь бы опять в клинч, развивать успех — но воздуха нет. Совсем. Назад. Сейчас он сорвется и я его не удержу. Хотя…
Человек в белой рубашке вскинул руку к переносице. Поправил очки.
Андриевич на мгновение потерял ориентацию. Боли почти не было. Руку он чувствовал. Пять минут отдельно от тела ей не повредят. Но. Ее. Отрубил. Человек. Андриевич был унижен. Разъярен. И еще ему было очень страшно. Потому что в момент атаки он не ощутил ничего. Никакой вспышки, ничего. Кроме ровного фонового веселья пополам с любопытством. И кому как не Андриевичу было знать, что Волков балуется генетикой… Что если? Что еще он может, этот с кинжалом… да все равно, что он может!
Если в зале кто-то дышал, это было не очень заметно. Только планшетка на полу перед помостом продолжала распевать про темные, мощеные брусчаткой улицы и неоновых богов. А на помосте человек — все-таки только человек, всего лишь человек — уже явно не успевал отвечать господину. Даже при помощи персидской железки — элемент внезапности израсходован, задеть важные суставы не удалось, а так…
Да, сейчас. И если получится…
Удар пришелся на левый бок. Тоже вскользь. Но он был много сильнее того, первого. Кажется, он сорвал кожу, вмяв ее в рубашку, кажется треснули ребра. Габриэлян не заметил, потому что следуюший удар — ногой в нижнюю часть бедра — тоже дошел до цели.