"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

Волков молчал. Референт, чье настроение резко подскочило вверх, думал, что из графика он вылетит не меньше, чем на неделю, но зато и в управлении станет спокойнее. А главное, дело с лотереей раз и навсегда перестанет быть «хакерской атакой» и даже «незаконной операцией» и станет «историей, на которой этот выскочка наконец нарвался». Высочайшее мнение налицо — и Васильевых не посмеют тронуть. Даже болванам, затеявшим это дело, это будет смертельно невыгодно. Это если я, конечно, не ошибся.
Волков слегка наклонил голову и полуобернулся к окну, заложив руки за спину. Габриэлян положил планшетку на край стола и подошел к патрону.
— Вадим Арович, — сказал Волков, — вы правы. Сегодняшняя история никуда не годится. И показывает, что я слишком долго закрывал глаза на некоторые вещи. Вадим Арович, вы ставите меня в очень трудное положение. С одной стороны, вы — ценный сотрудник, которого мне не хотелось бы лишиться. С другой стороны, ваше поведение скоро приведет к тому, что я вас потеряю. Это создаст кучу проблем. Мне придется наказать виновного — и наказать серьезно, так что я потеряю еще одного сотрудника. Учитывая преданность ряда ваших коллег лично вам, это может вызвать вендетту в моем же собственном аппарате — что, поверьте, мне нужно не больше, чем бубонная чума. Вдобавок, мне то и дело приходится удалять людей, совершивших непростительные ошибки — при вашем попустительстве, Вадим Арович, и слово «попустительство» тут стоит для того, чтобы не сказать «провокация». Прозрачные намеки, сделанные мной, вы проигнорировали — ибо если бы вы их не поняли, я бы не держал вас при себе. Что ставит под вопрос мой собственный авторитет в ваших глазах. Говоря кратко, с вами нужно что-то сделать, пока вы не зарвались окончательно. Мне не нужен сотрудник, который создает больше проблем, чем решает. Мне нужны вы — в перспективе в качестве главы службы безопасности, не в качестве фаворита. Если вас не устраивает такой вариант, я предлагаю вам покончить с собой.
— Благодарю, — Габриэлян коротко поклонился. — Мне, если вы не возражаете, все-таки хотелось бы со временем оказаться на должности главы СБ, — приятно, когда твои расчеты подтверждаются.
— В таком случае вы должны понимать, что оставить ваше поведение безнаказанным я не могу. Я не хочу вредить вашему авторитету — в конце концов, это подорвет и мой авторитет — и унижать вас перед подчиненными вам людьми. Поэтому я не подвергну вас стандартному взысканию. Я сделаю все сам. Вы согласны?
Не стану… люди все узнают в ближайший час. А старшие, кто захочет послушать, немедленно. Потому что сто против колбасной палочки, что кабинет не экранирован. Начальство отличается от эйнштейновского Бога тем, что и изобретательно, и злонамеренно. Интересно, а что я должен бы чувствовать в этой ситуации? Следующие две недели обещают быть увлекательными. Следующие полчаса — тоже.
— Да, — сказал Габриэлян. Снял очки, аккуратно уложил их в футляр, отступил на шаг и положил футляр на стол, рядом с планшеткой.
— В таком случае откройте стенной шкаф и достаньте то, что там лежит.
На верхней полке лежала пара наручников и анклетов. Второй конец света за сегодня. Он, что, сам в тюремный блок за ними ходил? Если бы он кого-то послал, я бы знал. Или они тут у него вообще лежат — на всякий случай? Перенять что ли привычку?
Кажется, Волков понял пойманное удивление неправильно.
— Вы — хороший боец, и ваши реакции часто опережают мысль, а значит — и волю, — пояснил он. — И я боюсь, что весь ваш колоссальный самоконтроль тут не поможет: вы отреагируете на одних рефлексах, это запустит мои реакции, и против своего желания я вас убью или искалечу. Поэтому имеет смысл подстраховаться.
— Я полагаю, — сказал Габриэлян так же, как произносил это на оперативках, — что есть смысл снять и пиджак, — не то чтобы ему было жалко, но уж больно много там острых предметов…
— Согласен, — кивнул Волков.
Про водолазку речи не было — обоим было ясно, что ее Габриэлян потом надеть не сможет.
На своем веку (на самом деле — на своих четырех с гаком веках) Волкову довелось переменить несколько десятков «левых рук». Среди них были очень разные люди — и нелюди — но не было такого, кто, оказавшись перед перспективой разделки под орех, испускал бы хоть нотку рассудочной «зеленой» радости.
 
А вот нынешний ночной референт был двуногим отклонением от нормы. Совсем недавно это доставляло Волкову то, что люди, при обычной своей нехватке воображения и слов, сами назвали бы «радостью». Но сию минуту это раздражало. Он выбрал Габриэляна за проявленные смелость и сообразительность, и лишь потом узнал, что смелым человеком — в смысле, «перебарывающим страх» — Габриэлян не является. Он вообще не испытывает страха, бытовой испуг вроде «ключи забыл» не в счет. Вот это-то и сердило Волкова временами. Самый надежный из рычагов управления людьми оставался незадействованным. Люди, черт побери, должны бояться. Это естественно. Это в их природе. Волкова полностью устроила бы отвага — преодоление тупого животного ужаса перед болью и унижением на волне гордости, ненависти или долга. Или честолюбия. Чего-нибудь. Но вот эта вот афобия раздражала. Она почти уравнивала Габриэляна с самим Волковым и ставила на голову выше множества других старших, которыми и после инициации продолжал управлять страх, которые и Кровавое причастие приняли из-за той же древней утробной боязни — смертного ужаса.
Габриэлян по знаку Волкова отошел к стенному шкафу и застегнул на себе анклеты, а потом приковал себя наручниками к дверной ручке. В шкафу хранились диски с особо секретной документацией, так что дверца была стальной, а ручка приварена на совесть. Страха не было. Было обычное любопытство, охряно-желтая нотка удовлетворения — видимо, будущим повышением и тем, как удачно, с точки зрения Габриэляна, разрешилось дело — был мазок раздражения — скорее всего, Винницким, действительно способным учинить вендетту из-за своего протектора — и тонкая, звенящая зелень радости. И тут Волков понял — референт смотрит на предстоящее как на разновидность поединка. Он поставил себе трудную и интересную задачу — любопытно, как он ее сформулировал? И Волков в данный момент — не господин советник, не шеф, не старший, перед которым положено трепетать — а одно из условий этой задачи.
Осознав это, Волков внезапно почувствовал подкатывающее бешенство. Это было нехорошо, это был один из тех гнусных человеческих атавизмов, которые следовало изжить так же, как необходимость набивать рот пищей и испражняться. В этом состоянии Габриэляна нельзя было трогать, могло кончиться тем самым, чего он так не желал, потому что часть Волкова пылала жаждой добраться до печенок, вырвать крик и мольбу о пощаде, и напиться, наконец, ужаса. Он старался не опускаться до такого даже в молодости, когда страсти были сильнее, и даже с людьми, которые были ему должны именно столько — но сейчас это обожгло необычайно остро. Нельзя было начинать, но откладывать теперь тоже было нельзя, и вдобавок Волков не мог поручиться за то, что через сутки-другие не испытает того же самого. Эмоции — чушь. Он справится с ними, справлялся же тогда, когда они имели гораздо больше власти.
Он взял со стола пластиковый ПЭТ минералки на 0,33 литра, перехватил его за длинное горлышко и подошел к референту.
Тот уже изготовился — как к драке: колени чуть согнуты в косолапой боевой стойке, ладони стиснуты в кулаки, локти прижаты к бокам. Дышал животом, неглубоко и не часто. Волков вспомнил, что в училище, подвергаясь частым взысканиям, Габриэлян работал «бревном» в спортзале. Большинство своих здешних спарринг-партнеров он мог измотать, просто держась в глухой обороне и принимая удары. Отличный мышечный корсет. «Гуттаперчевый мальчик» — прозвал его кто-то.
Первый удар Волков нанес в солнечное сплетение. Ткнул бутылкой, как ударил бы ножом. Только нож при такой силе удара еще и шкаф процарапал бы, пожалуй. Всплеск боли, разошедшийся по этажам, учуяли все старшие в здании — но люди не услышали бы ничего, даже если бы дверь не была звукоизолирована наглухо. Габриэлян привалился боком к шкафу, но сквозь черную массу затопившей его сознание боли пробился, как сквозь асфальт, росток: есть, играем.