Когда гаснут звезды (ЛП)

— Подростки хитры. — Я подхожу к книжному шкафу, осторожно прикасаясь к корешкам.
Маленькие Женщины. Излом Времени. Тесс из рода Д'Эрбервиллей. Над пропастью во ржи. Сказки и фантастические рассказы, графические романы и поэзия. Рильке, Т. С. Элиот, Энн Секстон. Это книжный шкаф начинающего писателя.
— Где работа, о которой вы говорили? — спрашиваю я. — Та, что хвалил ее учитель?
— Я не уверена. Она всегда была очень скрытной, даже когда была маленькой девочкой.
— Она изложила свои чувства на бумаге. Она рисовала?
— Да. Больше, когда была юной. Как вы узнали?
— Просто предположение. Если бы мы могли найти какие-нибудь недавние записи, у нас могло бы быть больше подсказок к тому, что происходило с вашей дочерью. — Я лезу под край книжного шкафа и ничего не нахожу, даже пыли. Я открываю ящик ее стола, а затем нащупываю под краем матраса.
— Возможно, она хранила все это в своем шкафчике в школе, — предполагает Эмили.
— Может быть. Я уверена, что команда шерифа Флуда собрала все это, но я перепроверю. Просто на случай, если мы что-то пропустили.
Я подхожу к шкафу Кэмерон, где полдюжины платьев задвинуты назад. В основном я вижу джинсы и футболки, толстовки и клетчатую фланель. Ей нравятся черные, серые и красные, конверсы с низким верхом и свитера реглан с высоким воротом. Сорванцовские штучки. Я тянусь к подолу рубашки в красную клетку, которая выглядит поношенной и очень любимой. Это так интимно — находиться здесь, среди ее вещей. У меня есть сильнейшее желание извиниться перед ней.
Эмили подходит ко мне сзади и берет в руки один из свитеров Кэмерон, как будто с достаточным количеством тепла и внимания она может воплотить ее в жизнь.
— Я пытаюсь подготовиться к худшему, но это убивает меня. Если кто-то причинил ей боль или… — Она судорожно глотает воздух. — Как вы думаете, это мог быть один из моих фанатов? Если это моя вина, я просто не знаю, как я буду жить с этим.
— Давайте попробуем не думать об этом, — говорю я ей. — Если это уловка для вашего внимания, то, скорее всего, там будет записка с требованием выкупа или какое-то сообщение специально для вас.
— В этом есть смысл, — говорит она, выглядя немного успокоенной.
— Очевидно, мы еще многого не знаем. Давайте просто попробуем делать это шаг за шагом.
— Я продолжаю думать, что проснусь, — говорит Эмили, ее голос полон напряжения. — Что она войдет в дверь, и я пойму, что все это был кошмар.
— Знаю, — тихо говорю я.
— То, о чем вы говорили раньше, проблемы брошенности, я никогда по-настоящему не думала об этом с Троем и мной. Или, может быть, я так и сделала, и просто отодвинула все это подальше.
Я киваю, чтобы подбодрить ее.
— Я должна была быть более откровенной с Кэмерон, должна была больше разговаривать с ней. Когда я была в возрасте Кэмерон, у моего отца был роман с кем-то из нашего загородного клуба в Боулинг-Грин. В северном Огайо. Вот где я выросла. — Она качает головой, ее глаза затуманены, полны неразрешенных чувств. — Все знали, что он дурачился. Это было ужасно.
— Но ваши родители остались женаты, — думаю я вслух.
— Моя мать уехала на ферму. Когда она вернулась, мы все притворились, что этого никогда не было. Шесть месяцев творога и персиков. Мой отец подарил ей теннисный браслет с сапфиром, но он соскальзывал с ее запястья. Она похудела на тридцать фунтов.
— А потом вы сбежали в Голливуд, — говорю я. — Сколько вам тогда было лет?
— Девятнадцать.
— Но вы так и не простили своего отца по-настоящему. — Опять же, я предполагаю, но готова поспорить на ее ответ. — А как насчет вашего брата? Он чувствует то же самое к вашим маме и папе?
Она опускает рукав кардигана Кэмерон и начинает теребить свободную черепаховую пуговицу, которую заметила, слегка нахмурившись.
— Дрю всегда заботился о Дрю. Он не оглядывается. Мы никогда не говорим о тех днях.
— Верно, — говорю я, вообразив себе это. — Когда вы переехали сюда из Лос-Анджелеса, вы вообще перестали работать актрисой. Такой всегда был план?
Она деревянно кивает.
 
— Моя работа занимала слишком много моего внимания, и папарацци всегда следили за нами, ходили в рестораны и на семейные прогулки. У нас никогда не было никакой личной жизни. Я думала, что быть здесь, наверху, будет лучше для всех нас. У Кэмерон была бы нормальная жизнь, и я, наконец, могла бы посвятить ей большую часть своего времени. — Я наблюдаю, как морщится ее лицо, пока она борется с жестокой иронией ситуации, чувством вины и раскаяния. — Что, если Кэмерон взывала о помощи, а я просто не могла этого видеть?
Боль в ее глазах ужасна. У меня есть желание утешить ее, а также разбудить. Сейчас есть над чем поработать.
— «Что, если» заведет вас в очень темную дыру, Эмили. Кэмерон нужно, чтобы вы были сильной. Вы поможете мне?
— Я постараюсь.
— Эмили, у вашего мужа роман? Это то, из-за чего вы ссорились?
Ее лицо неподвижно и невозмутимо, как лед, но я чувствую, как страх исходит от ее тела жесткими, твердыми волнами. Внутри она воюет сама с собой из-за того, как много нужно раскрыть.
— В Лос-Анджелесе есть женщина, — наконец отвечает она. — Его ассистент в «Парамаунт». Она не первая.
— Мне жаль. Мне нужно ее имя.
— Почему? Вы же не думаете, что она имеет к этому какое-то отношение?
— На данный момент мы должны следить за всем.
— Трой просто…, - она качает головой. — Он переживает трудные времена.
— Эмили.
— Да?
— Хватит об этом. Хватит оправдывать его.
— Мне очень жаль. Я даже не знаю, что делаю это.
— Я знаю.
* * *
На столе Кэмерон лежит красная классная тетрадь на спирали с каракулями в форме звезд по всей обложке. Эмили открывает его и вырывает чистую страницу. Как только она записывает имя, она складывает страницу вдвое и протягивает ее мне.
— Это может быть трудно, некоторые вещи, которые мы собираемся изучить. Также некрасиво, — говорю я ей, — но я верю, что даже самые суровые истины лучше, чем не знание.
Она выглядит хрупкой, полной сомнений.
— Надеюсь, что вы правы.
Заправляя страницу в блокнот, я подхожу к большому прямоугольному окну, которое занимает половину длины стены, выходящей на север. Оно выходит на подъездную дорожку и ворота безопасности слева, а справа лужайка переходит в густые деревья. Жалюзи сделаны из прозрачной рисовой бумаги цвета экрю, гофрированной на системе шкивов. Когда я осторожно отодвигаю свисающие шнуры в сторону, что-то бросается мне в глаза. В нижней части экрана присутствуют крошечные царапины, достаточно тонкие, чтобы их можно было не заметить, если вы искали что-то другое.
— Кэмерон когда-нибудь убегала из дома таким образом?
— Я так не думаю. — Эмили подходит посмотреть, напряжение омрачает ее красивые черты. — Зачем ей это нужно было делать?
Когда я прижимаю большой палец к рамке экрана, он мгновенно поддается, выскакивая вперед. Кэмерон убирала экран не один раз, или это сделал кто-то другой.
— Что находится по другую сторону этих лесов?
— Прибрежная дорога. Может быть, в полумиле отсюда?
— Когда команда шерифа Флуда прочесывала территорию, они приводили собак?
— Да. Что происходит? Я в замешательстве. Вы пытаетесь сказать, что Кэмерон сбежала сама?
— Я не могу быть уверена, но это многое объясняет.
— Куда бы она пошла? Почему?
Я отвечаю ей не сразу, ожидая, пока найду нужные слова. Конечно, Эмили в замешательстве. Она была по большей части слепа к боли своей дочери, но, похоже, не понимает и своей собственной.
Она выросла, презирая отца только для того, чтобы выйти замуж за его точную копию. Она жалела свою мать, но стала ею. Добился ли в конце концов чего-нибудь ее полет в Голливуд? Да, она обрела славу, сыграв роль, которую миллионы людей любили и с которой отождествляли себя, но мне интересно, действительно ли она стремилась к неуловимой свободе от того, что оставила позади.