Начало пути (СИ)

Я поёжился от утреннего холода, увидел, куда смотрят солдаты, и поёжился вторично. На этот раз от ужасной картины перед глазами. Слева от тракта я увидел очередные сгоревшие обломки. Частокол, выставленный по периметру в виде шестиконечной звезды, был аккуратно повален и направлен острыми концами наружу. Лишь одно бревно осталось нетронутым. То, которое являлось пиком на луче звезды. Оно торчало перед самой дорогой, словно единственный зуб, переживший поход к стоматологу. Остовы сгоревших помещений как две капли воды были похожи на те, что мы видели ранее. Те же деревянные дома, выгоревшие полностью. В сумраке раннего утра я бегал взглядом по очередному пепелищу и не мог понять, зачем кому-то было сжигать ещё один постоялый двор в полудне пути от первого. Но затем я увидел на противоположной стороне дороги нетронутую караульную будку, самый настоящий деревянный шлагбаум, направленный вверх, как колодезный журавль, и обглоданное человеческое тело, болтавшееся на этом «журавле». На склонившейся к груди обезображенной голове восседала крупная птица и долбила клювом по черепу, старательно выедая остатки.
Я скривился от отвращения.
— Что это, Каталам? — спросил я. — Тот самый пограничный форт?
— Да, это он, — прошептал он. — Тот самый пограничный форт, где в начале зимы должен был стать новый гарнизон…
— И никто не знал об этом? Ну, в смысле, о том, что здесь произошло.
— Вот сейчас я и узнал, — Каталам вышел из шокового состояние быстрее всех и вонзил в бока лошади шпоры.
Мы последовали за ним и остановились в нескольких шагах от шлагбаума.
— Прогоните птицу и снимите его, — скомандовал сотник, указав на тело. — Негоже так заканчивать свой путь… Умтар, захороните его, кем бы он ни был. Мы с анираном отойдём. Не подходите к нам. Я бы хотел поговорить с ним наедине.
Он спрыгнул с лошади и сделал приглашающий жест. Пока остальные солдаты снимали бедолагу, мы с сотником отошли в сторону. Прямо к единственному устоявшему бревну. Каталам тяжело вздохнул, облокотился на бревно и кивнул мне.
— Смотри, аниран. Видишь знак?
На уровне глаз чернела самая настоящая виселица. Судя по всему, по дереву работали раскалённым кинжалом, а потому выглядело всё довольно-таки разборчиво. Но кроме виселицы не менее разборчиво выглядела фигура с намёком на человеческую. Палка, палка, огуречик, как говорится. И голова этой фигуры безжизненно склонилась на бок.
Я нахмурился, вспомнив висевшее на «журавле» тело: кто-то неизвестный доходчиво объяснял любому неосторожному путнику, что здесь был именно он.
— Это знак? — я посмотрел на Каталама. — Что он означает? Кто-то метит территорию?
— Эсты.
— Кто???
— Это те, кого мы повстречали, — вздохнул сотник. — Наконец-то я понял, кто они… «Эсты» пришли из Валензона, аниран. Добрая половина населения покинула город, когда несколько зим назад начался кровавый кошмар. И чтобы выжить, в пути им пришлось убивать. Убивать друг друга. Кто-то прижился в деревнях, кто-то подался в города, кто-то навсегда затерялся в лесах. Но большая часть беженцев пала от рук себе подобных, когда начался голод… Да, аниран, они ели друг друга… Заботу о небольшой общине выживших взял на себя второй по старшинству духовный пастырь церкви, эстарх Валензона — святой отец Элиан. Он смог покинуть город, когда кровь на улицах лилась рекой, и выбрался за территорию крепостных стен. Долго скитался, собирая вокруг себя павших духом, растерянных, разочаровавшихся и озлобленных. Они возвели лагерь где-то в лесной чаще, распахали земли, и в течение нескольких зим были рады всем, кто просто проходил мимо. Окружали заботой, поддерживали и не давали пасть духом. Их община росла. Уверившись в своей исключительности, эстарх Элиан возомнил себя новым мессией, пророком. Он был весьма красноречив, а потому легко разжигал пламя в душах паствы. А когда его паства разрослась и окрепла, всех до последнего он повёл в столицу. Повёл в Обертон. Повёл с единственной целью — заставить короля признать его божественную сущность. Заставить объявить себя «вторым при спасителе» — эстархом при милихе, когда тот придёт. Объявить тем, кто поможет анирану исцелить мир.
 
— И что же с ним стало?
— Ничего хорошего с ними не стало. Со всеми ими… Королю доложили о походе, доложили о требованиях эстарха. Но король отнёсся к этому равнодушно. А вот глава церкви — первосвященник Обертона святой отец Эоанит был крайне недоволен. Эстарха объявили лже-мессией задолго до того, как он привёл к стенам столицы почти четыре тысячи паломников. По дороге многие примыкали к ним — такова была сила речей отца Элиана. И когда безумная толпа действительно подошла к стенам, вместо благословения и признания на неё обрушился град стрел, камней и огня. От рассвета до заката шла резня. Всё затихло лишь к утру, когда раненные и выжившие узрели то, что осталось от их лживого пророка… Его вздёрнули. Повесили на крюке прямо над восточными вратами столицы. Избитого и окровавленного, но живого и не сломленного. И единственное слово, которое он успел прокричать прежде, чем отправился на встречу с Фласэзом: «Месть!». С тех пор последователи придуманного им мессианства, те, кто смог пережить резню и поведать историю другим, всем сердцем ненавидят короля и ту власть, которую он собой олицетворяет. Где бы они не встречали штандарты короля, они в ярости сжигают их. Режут тех, кто эти штандарты несёт. И вешают тех, кто представляет эту власть. Вешают, как когда-то повесили их пророка.
Я нахмурился:
— И ты это знаешь… откуда?
— Я был там, аниран, — с горечью в голосе произнёс Каталам. — Я был у стен Обертона, когда королевская гвардия и храмовники рубили этих бедолаг. Тогда тысячи утонули в крови с именем лже-пророка на устах. Я был одним из тех, кто их топил… А этот знак… Этот знак последователи эстарха Элиана оставляют для того, чтобы каждый верный клятве солдат знал — защищая интересы короны, он умрёт.
— Так это были те молчуны? — я кивнул в сторону дороги. — Эти «эсты» которые.
— Очень похоже на то. Силёнок у них бы хватило… Форт сожгли в конце зимы, не позже. Но ни крови, ни следов нет. Лишь оставлено предупреждение. И если это всё-таки они, нам крайне повезло, что ты оказался рядом. Что смог их остановить. С моей стороны было неразумно напоминать о примо, путешествующем в карете. Примо олицетворяют собой королевскую власть. А вельмож они ненавидят.
— Но анираны — это те, в кого они верят, — прошептал я. — Узрев одного из них, они отступили?
— Всё сходится, — Каталам провёл пальцем по выжженному на бревне знаку. — Они — «эсты»! «Вторые». Те, кто станет «вторыми» при спасителе. Они свято верят, что лже-пророк должен был преклонить колено перед анираном, заслужить его любовь и помочь стать милихом. Для них это многое значило. На этом держалась их вера, — он вздохнул. — Но всё же нам не стоит здесь задерживаться. Это плохое место. И… И королю стоит об этом узнать.
— Когда мы прибудем в Обертон, ты хочешь сообщить ему?
— Может, не ему. Коммандерам… Отныне королевский тракт небезопасен. Даже разъездам не стоит здесь появляться. Нужно собрать силы, окружить лес и уничтожить их. Сжечь вместе с лесом, если придётся… Пойми, аниран, — добавил он, верно оценив мою помрачневшую рожу. — Пока власть короля сильна, сильно и государство. У нас и так много хлопот на севере, куда совершают набеги пираты Кондука. Много хлопот на юге, где ватаги удальцов из Декедды опустошают деревни и уводят людей в рабство. И на востоке, где церковь не признаёт власть короля, держит под контролем Винлимар и изымает всё золото, добытое в шахтах. Здесь же, в самом сердце Астризии, нельзя потерять контроль. И так спасу нет от дезертиров, работорговцев и бандитов. Нельзя позволить, чтобы королевскому тракту — единственному безопасному пути от Обертона до Равенфира — угрожали фанатики. Нельзя позволить, чтобы они безнаказанно мстили. Если мы доберёмся до Обертона, я обязательно расскажу мастер-коммандеру — главе войск Астризии — о том, что увидел. И выдвинусь в обратный путь, если во мне будет нужда… Но сейчас, аниран, не время смотреть так далеко. Нам надо убираться отсюда. Устроим привал, когда достаточно удалимся.