Прежде, чем умереть (СИ)

— Книжку тут одну прочитал, — потупив глаза, пояснил юный иллюстратор, — захотелось нарисовать.
— А неплохо.
— Правда?
— Определённо. У тебя талант, развивай, хороший рисовальщик без работы не останется. Глядишь, и по Карачуну мотаться не надо будет, — я протянул рисунок обратно, и только тогда заметил на обратной стороне перегнувшегося листа подозрительно знакомое изображение.
— В Муроме сорвал, — виновато поджал губу парнишка. — Бумагу раздобыть непросто. А вы знаете, за что его разыскивали?
— Старосте на сапог плюнул?
— Не, говорят, он двух безопасников убил — одного застрелил, прямо в лоб, а второму прикладом голову снёс подчистую. И всё из-за женщины, — добавил желторотый романтик со вздохом. — Он думал, безопасники её убили, а она живая оказалась, только без сознания.
— Откуда знаешь? — оглянулся я и, сам того не ожидая, заговорил шёпотом: — В Муроме слышал?
— Там с неделю только об этом и было разговоров. Награда-то видали какая? Люди разное болтали, говорили, что сорок золотых за простого убийцу не платят, хоть он всех безопасников перебей. Вроде как украл он что-то у муромских. А потом газ, и трупы на стенах... Чудно всё.
— Чудеса случаются. А с женщиной той, что дальше приключилось?
— Слышал, в госпиталь её положили, — парень хмыкнул и добавил несколько штрихов к своему рисунку. — Только вряд ли ей это помогло.
— Да уж. Ты вот что... Как бы сказать? Не распространяйся об этом, пока мы здесь. Лады?
— Лады, — приподнял бровь мнительный малый. — А почему?
— Просто не распространяйся. Вот уедим, и можешь хоть...
Пока я это говорил, смотрящие поверх моего плеча глаза носителя изустных преданий плавно округлялись, а челюсть опускалась, заставляя нервно подрагивать оставшуюся без опоры нижнюю губу.
— О чём не распространятся? — раздался вдруг за спиной голос Станислава.
Сука, что за манера подкрадываться!
— Ни о чём, — обернулся я, не успев придумать ничего умнее. — Меньше болтаешь — дольше живёшь.
— Да ну? А при чём тут наш отъезд? — Стас, глядя на оцепеневшего парня, включил страшное лицо номер два «кажется, меня хотят наебать, убью к хуям, на всякий случай», — Хер ли ты пялишься?
— Я не пялюсь, — потупил взгляд побледневший сказитель и сделал попытку избавиться от улики в руках.
— Что у тебя там?
— Да это ничего...
— Дай сюда!
Не тратя времени на оценку художественных достоинств произведения, Стас перевернул листок и хмыкнул:
— Про меня, значит, разговор.
— А про кого ещё? — пожал я плечами. — Слава бежит впереди тебя.
— Зубы мне не заговаривай. О чём он не должен распространяться?
— Если я скажу, тебе не понравится.
— Мне уже не нравится, и всё сильнее.
— Вижу, но тогда тебя прям корёжить начнёт, до того будет мощная неудовлетворённость услышанным. Я не могу так рисковать твоим психическим здоровьем, которое, по правде говоря, и без того не в лучшем состоянии.
— Что происходит? — подключился к нашему врачебному консилиуму Павлов.
— Какая-то херня, — поделился с ним авторитетным мнением Станислав. — Эти двое тут перетирали обо мне и не хотят говорить что.
— Некрасиво, — поставил диагноз лейтенант. — Я предлагаю прояснить тему ваших разговоров.
— Уверен? — поинтересовался я. — Ведь, следуя твоим рекомендациям...
— Говори уже! — вспылил Стас.
— Ладно, ты сам этого хотел. Помнишь ещё ту... Катерину, кажется?
Напряжённое лицо Станислава обмякло и вытянулось.
— Так вот, — продолжил я, — есть мнение, что она была не такой уж и мёртвой на момент вашей последней встречи. Мне продолжать?
— Да...
— Если верить источникам этого молодого человека, — указал я на дышащего через раз собирателя фольклора, — после твоего спешного отбытия Катерину поместили в муромский госпиталь. Я правильно говорю?
— Угу, — кивнул парнишка.
— Продолжай, — ответил Стас на мой немой вопрос.
— Госпиталь находится внутри периметра, — развёл я руками. — Собственно, на этом наша увлекательная история подошла к концу. Спасибо за внимание, до новых встреч.
 
— А как...? — вцепился Стас парню в плечо. — Как давно ты об этом слышал?
— Я не помню точно, — поморщился тот от боли. — Больше недели назад. Может, дней десять-двенадцать.
— Между тем, как я видел её в последний раз, и тем, как Муром... — запнулся Станислав. — Сколько мы в пути?
— Неделю, — ответил Павлов.
— Неделю, — повторил Стас, нервно улыбнувшись, и начал загибать пальцы: — Два дня перед этим Муром был в блокаде. Значит, есть минимум один день.
— Что за день?
— День, в который её могли выписать!
— А случай-то потяжелее, чем думалось, — насилу удержался я от того, чтобы садануть себе ладонью по лбу.
— Ты не понимаешь! — схватил Стас меня за плечи, и я приготовился уклоняться от лобызаний, но дело по счастью ограничилось горящими глазами и безумной улыбкой. — Катя! Она может быть жива! — он тряхнул меня, словно надеялся, что это поможет бредовой идее проникнуть в мой мозг, а потом отпустил и схватился за свою голову, безусловно, в этом нуждавшуюся: — Я должен вернуться в Муром.
— Бога ради, что ты несёшь?
— Ей может требоваться помощь, моя помощь. У неё никого больше нет.
— Эй, Стас. Стас, посмотри на меня. Ты помнишь, как она выглядела в тот, последний, раз?
— Она лежала на полу. Без движений. В луже крови под головой. Я решил, что она мертва, что её убили, — спрятал он лицо в ладонях. — Я оставил её там, одну. Даже пульс толком не проверил.
— Ты понимаешь, что это здорово похоже на тяжёлую черепно-мозговую травму? Ей проломили голову, она потеряла много крови. Как думаешь, в Муроме дохуя специалистов, способных после такого поставить её на ноги за считанные дни? Нет, лучше не отвечай, не беси меня. Я сейчас скажу кое-что, и ты должен как следует над этим поразмыслить. Ладно? Её шансы дожить до атаки были минимальны, а шансов пережить атаку не было вовсе. Что бы там её ни убило, оно это сделало наверняка.
— Нет, — помотал Стас головой. — Ты неправ.
— Конечно же прав. Тебе любой это подтвердит.
— У неё был шанс.
— Ни малейшего. Ты ни одного не оставил. Забавно, если бы я не знал, что эта... Катя — твоя большая и чистая любовь, то решил бы, что её-то смерти ты и хочешь больше всего. Ты был так настойчив и изобретателен в этом.
— Заткнись, — растерянность и муки совести на лице Станислава вдруг резко сменились раздражением и пульсирующей на лбу веной.
— Почему? Ты же сам корил себя за первый эпизод. Сокрушался о том, как подставил эту манду. Погорюешь теперь о втором. Плёвое дело.
— Она тебе не манда, — прорычал наш благородный рыцарь.
— Она мне вообще никто и ничто, меньше, чем плевок под каблуком. Мне срать, сдохла она от треснувшего черепа или её вывернуло наизнанку от газа. Даже если её распухший зловонный труп отколупают из общей кучи и будут драть всем Легионом — мне глубоко пох**.
Рука Стаса легла на кобуру.
— И, если тебе так хочется к ним присоединиться, — продолжил я, — мне тоже пох**. Не придётся делить долю.
Палец снял хлястик, прошуршав по ребристой накладке ПБ.
— Но есть одна проблемка — не престало носителю секретной информации разгуливать, где вздумается, в поисках своей дохлой шмары. Поэтому, дорогой друг, ты сейчас успокоишься, утрёшь слёзы, проглотишь сопли, и будешь делать свою работу. Либо я перережу тебе сухожилия, вскрою печень, откупорю фляжку для особых, трогательных случаев и, потягивая брусничную настоечку, буду наблюдать, как ты подыхаешь в этой грязи.
Ой, зря я начал педалировать эту тему. Но когда цепляешь кого-то за живое, чертовски трудно ослабить хватку. Не покинувшая меня детская любознательность так и подзуживает выяснить, что же произойдёт в конце — лопнет терпение оппонента, или инстинкт самосохранения убережёт его. Я выяснил.
 
Стас выхватил пистолет из кобуры. Пока правая рука нетерпимого к критике бузотёра меняла вектор ствола, ориентируясь на моё беззащитное тело, я, повинуясь рефлексам, рванул навстречу и всадил кинжал во вражескую грудь.