Однажды орел…
Линь улыбнулся.
— О, в таком случае вы хорошо поймете меня. Да. — Он кивнул головой. — Так вот, после этого я поехал за границу. Во Францию, Германию. Но не в погоне за удовольствиями и развлечениями. Я учился и читал, посещал Сорбонну, общался с профессорами, военными и политическими деятелями, фермерами. И все, что я видел, все, что узнавал, я соотносил со своими знаниями о Китае. Ибо, несмотря на глупость, упрямство и надменность, несмотря на потворство своим желаниям, я любил Китай, и любил намного больше, чем представлял себе. Медленно, но неумолимо я пришел к следующему выводу: Гоминдан не оправдал наших надежд. Это все равно как если бы ваш Вашингтон умер в тысяча семьсот восемьдесят первом году, а Гамильтон — этот очень эгоистичный человек с большой и алчной семьей — захватил бы в свои руки контроль над правительством, казнил бы ваших пэйнов и джефферсонов и восстановил бы английские налоги и военную оккупацию, которые вызвали вашу войну за независимость. Чан Кайши повернул вспять, ужасная коррупция и тирания по отношению ко всему народу. Это обычное явление для наших дней. Вы сами убедились в этом. Поэтому выбор для меня был абсолютно ясен…
— Но сделать этот выбор было нелегко! — Линь беззвучно за смеялся, обнажив свои мелкие ровные зубы. — Ох уж эта ваш; библия! Вы не представляете себе, как странно звучит она для восточного человека. Тем не менее некоторые ее положения весьма трогательны. Есть в ней одно место, над которым я задумывался особенно часто. Это место, где молодой человек приходи: к Иисусу и спрашивает его, как ему поступить с унаследованное вечной жизнью. Иисус отвечает: «Продай все, что у тебя есть раздай деньги бедным и следуй за мной». Дальше в библии говорится: «Молодой человек опечалился, когда услышал это, к ушел огорченный, ибо у него было много всего». Что ж, у меня тоже было много всего, больше, пожалуй, чем у этого библейского молодого человека. Но я все продал, а деньги раздал бедным. — Линь расставил руки. — И вот я здесь. — Он тихо засмеялся. — Но должен признаться, что не надеюсь ни на какие вознаграждения на том свете.
* * *Над ними неясно вырисовывались иссиня-черные горы с почти невидимыми в позднем послеполуденном освещении свето-теневыми границами между возвышенностями и ущельями. Дул сильный пронизывающий ветер. Лежа на животе позади небольшого бугорка, Дэмон энергично растирал руки и непрерывно моргал; глаза на холоде постоянно слезились, и казалось, что серая, едва различимая полоса деревни в стороне от дороги все время изгибается, словно находится под водой. «Не пожалел бы сейчас за чашку горячего кофе сотню долларов, — подумал Дэмон с горечью, — сотню долларов наличными». Он почувствовал непреодолимое желание помочиться, хотя делал это не более получаса назад; челюсти его дрожали, словно пораженные параличом, зубы выстукивали дробь. В течение предыдущих двух часов солдаты медленно продвигались в направлении деревни и развернулись теперь в форме широкой дуги менее чем в ста пятидесяти ярдах от нее. На спине солдата, лежавшего в десяти футах от Дэмона, болтался тяжелый палаш, сверкая серебром в предсумеречном свете.
Удай… Восемь или девять полуразрушенных домиков, расположенных вокруг большого здания с изогнутой крышей из синей черепицы. В этом здании находятся остатки японского гарнизона. Дэмон взглянул на часы: осталось менее трех минут. Если все идет по плану… А как может все идти по плану в этой состоящей из оборванцев части, вооруженной допотопным оружием, которые к тому же целых два дня не имели горячей пищи? Да еще при этом проклятом ветре? Боже, если не было бы ветра, может, что-нибудь и вышло бы…
Из-за угла ближайшего домика показался солдат. Гладкая, как шляпка поганки, каска; горчичного цвета шинель, застегнутая на все пуговицы. Солдат шел характерной для часового нарочито медленной походкой. Низкорослый, коренастый парень, винтовка в положении «на ремень» с примкнутым длинным штыком. Дамой инстинктивно вобрал голову в плечи, по часовой скользнул взглядом по пригорку с полным безразличием; он зевнул, несколько раз ударил рукой об руку и, прислонившись спиной к стене дома, начал сосредоточенно ковырять в носу. Противник. Этому несчастному, продрогшему молодому парню, находящемуся далеко от родины, суждено умереть. Дэмон вспомнил жаркое июльское утро во Франции, ферму Бриньи в двух молодая немецких солдат возле яблони. Теперь здесь, на другом краю света, он, как и тогда, прячется, выжидает. Дэмон посмотрел на Линь Цзоханя, гревшегося в двадцати футах от него, позади большого валуна, но лицо партизанского вожака было непроницаемым.
Рядом с Дэмоном лежал съежившийся от холода эскимос, и, следуя за его взглядом, Дэмон увидел на дороге приближавшееся с юга фигуры: дне пожилые женщины, сгорбившиеся под тяжестью огромных вязанок хвороста. Японский часовой увидел их, отошел от стенки дома и, что-то крикнув, замахал рукой, как бы предлагая женщинам поторопиться. Женщины слегка ускорили шаг и подошли теперь ближе. Одна ил них что-то ответила часовому хриплым голосом. Солдат крикнул еще что-то и расхохотался. Фигуры почти вплотную приблизились к нему. В следующий момент часовой, должно быть, увидел или заподозрил что-то, потому что поспешно сорвал левой рукой винтовку с плеча, но уже было поздно. В воздухе сверкнуло лезвие ножа, раздался короткий пронзительный крик. Солдат согнулся, мешком свалился на землю, и в течение каких-то секунд три слившиеся в одно пятно фигуры, казалось, держали друг друга в горячих объятиях. Японский солдат остался лежать на дороге. Один партизан взял его винтовку, другой отстегнул патронташ, и оба скрылись между домами справа от большого здания.
В этот момент Линь поднял руку — знак, по которому около десятка партизан вскочили на ноги и почти бесшумно побежали по склону вниз — одновременно от холма на противоположной стороне к центру деревни быстро приблизилась еще одна группа партизан. Обе они расположились веером с двух сторон крытого черепицей здания. Раздался крик, прозвучало два выстрела из винтовки, а потом послышалась быстрая размеренная трескотня пистолета-пулемета «намбу», более пронзительная, чем трескотня «браунинга». Дэмон еще раз взглянул на Линя. Желание броситься туда, где шел бой, было почти непреодолимым. Выстрелы из «намбу» прекратились, потом возобновились, грянули залпы из другого оружия, и изолированные хлопки неожиданно смешались в общее шипение и грохот. Линь снова поднял руку и, быстро добежав вместе с остальными партизанами до центра деревни, расположил их веером с третьей стороны здания. Потом Дэмон заметил, как Линь исчез в проходе между двумя домиками, в котором скрылись два партизана, вошедших в деревню первыми. Дэмон посмотрел на эскимоса и Пэй Сяня, назначенных в его личную охрану; ни тот, ни другой не обращали на него никакого внимания; их взгляд был устремлен на длинное, покрытое синей черепицей здание, которое теперь, с наступлением сумерек, казалось еще большим. Перебегавшие с одной позиции на другую партизаны мелькали как тени. Из окна на обращенной к нему стороне здания вырвались вспышки пламени, и Дэмон услышал трескотню «намбу». Значит, они перенесли его. Если у них только одни «намбу». А если два…
По земле у самого основания стены кто-то полз. Вот ползущий остановился под окном, из которого вырвался огонь «намбу», и замер. Потом его рука неожиданно поднялась и мотнула гранату. В комнате, откуда вели огонь, раздался взрыв, вспыхнуло яркое желтое пламя, «намбу»; замолк. Последовал глухой взрыв еще одной гранаты, потом еще. В комнату ворвался сначала один партизан, за ним еще два, и ружейная стрельба постепенно прекратилась.
Партизаны решила задачу. Операция была проведена точно в соответствии с планом, задуманным Линем. Принцип внезапности. Принцип экономии сил. Принцип простоты. Конечно, сам Линь этими терминами не пользовался.
— Тактическое превосходство — вот чем мы берем, — за два дня до операции сказал он Дэмону на своем чистейшем французском. — Задача состоит в том, чтобы добиться тактического превосходства над противником. А это всегда возможно.