"Фантастика 2024-46". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)

– Да, понимаю…
– Случайность – вот Судьба! – провозгласил Перец. – Случайность! Не более того… Жизнь – это и есть случайность, жизнь – это хаос, беспорядок. А смерть, напротив, порядок. Камни – очень упорядоченные структуры…
Зимин слушал. Раньше он никогда не думал, что люди в таком возрасте могут рассуждать так. А они, оказывается, могли. И, как ни странно, Зимину было интересно это слушать.
– А вообще… – Перец неожиданно остановился в рассуждениях и пнул дохлого гоблина в сторону. – Вообще, надо сматываться отсюда, а то еще…
Ворота конюшни отлетели в сторону, и вошел хозяин. Он, как и вечером, явился с багром и был к тому же очень зол. Подойдя к мелкому существу, он поднял его за ногу и понюхал.
– Умер мой сыночек, – сказал старый гоблин. – Померла моя кровинушка! Померла моя надежа! Как жить-то теперь буду? Кто принесет мне кружку воды в старости? Кто укроет пледом мои больные ноги? Кто вотрет мне в затылок целебный бальзам из крыльев черных ночных бабочек? Кто будет опорой моей в мои последние дни?
– Короче, – Перец поигрывал стрелой. – Мне недосуг, знаешь ли…
Зимин на всякий случай стал обходить гоблина сбоку. Ляжка пытался спрятаться за кучей соломы.
– Вот он будет опорой в мои последние дни, – гоблин облизнулся и снова указал на Ляжку. – Это возместит мой ущерб и залечит раны моего больного сердца.
– Ты мне наскучил, старая обезьяна. – Перец перекинул стрелу из руки в руку. – Забудь про моего раба, забудь, он не про тебя. Говори, что надо, у меня мало времени.
Гоблин поднял багор и сказал гадким голосом:
– Отдай чела, рыцарь! Неправильно поступаешь!
– Если ты, бабуин, не уймешься, я тебя пристрелю, как твоего заморыша, – пообещал Перец. – А притон твой сожгу. А землю посыплю марганцовкой, чтобы ничего больше не выросло. Знаешь, сколько у меня марганцовки? Целый подвал марганцовки! Теперь пошел вон!
Гоблин задумчиво опустил свое пыряло, закинул своего отпрыска за плечо и, бурча, удалился.
– Скорее! – Перец принялся грузить на Игги вещи. – А то вернется с друзьями! Тогда крышак.
Они быстро собрались и удалились. Когда постоялого двора стало не видно за мамонтовыми деревьями, Перец согнал Зимина и Ляжку на землю, нацепил им на шеи цепи и принялся разглагольствовать.
– Гоблины трусливы, как вы, – говорил он. – Подлые существа, впрямую никогда не нападут, если только в спину или скопищем. Или ядом опоят. Надо было сжечь у него там все, ну да пусть живет, скотобаза, во имя идеалов гуманизма…
– Жалко его, мастер, – сказал Зимин. – Сын все-таки…
– Да у него таких сыновей тридцать штук, – хмыкнул Перец. – Не жалей. Он из него уже гуляш делает или котлеты.
– Котлеты – хорошо, – изрек Ляжка. – Особенно рыбные…
Перец засмеялся, впереди, в промежутках между деревьями, засинело небо.
– Котлеты… Это слово навевает на меня лирические мысли… Как говорил еще великий Ганнибал, война войной, обед обедом, – ухмыльнулся Перец. – Подкрепить себя пищей необходимо в ближайшее же время, иначе сахар в крови упадет. Но ничего, скоро пообедаем.
Огромный мамонтовый лес вдруг оборвался и перешел в бескрайнее, до горизонта, желтое поле. Зимин набрал в руку толстых злаков, но так и не понял, что это за культура, и про себя назвал ее пшеницей. Ляжка попробовал жевать колосья, но сразу убедился, что в натуральном виде эта пшеница весьма не походит на калачи. Но на всякий случай он набрал ее в карманы, даже в нагрудный. Мало ли куда попасть придется, вдруг на необитаемый остров? Можно посеять…
– За этим баснословным полем, мой верный Ляжка и мой верный Доход, снова лежит лес, а за лесом – Светлозерье, край радости и счастья, – пояснил Перец. – Туда мы прибудем завтра утром, когда светлоокий Феб позолотит своими лучами лазурные воды ручьев и хрустальные скалы долин. И там вы, скоты, будете счастливы, никуда не денетесь. А что касается еды, то в двадцати стадиях  [23] отсюда пуэбло дружественных гномов.
– Они дадут нам еды, мастер? – воспрянул разочарованный пшеницей Ляжка.
 
– Дадут, куда они денутся… – заверил Перец. – Главное, уметь просить. Вон, кстати, видишь дымок? Это они. Простые сельские парни.
Дымок, легкий и белый, поднимался прямо из пшеницы, и Перец двинул туда своего верного и быстроногого Иггдрасиля. Зимин с Ляжкой потащились вслед за ними, делать-то было нечего.
Дороги сквозь пшеницу никакой особой не оказалось, и пробирались они напрямую. Пшеница была высокая, в рост Зимина, и густая, Игги шагал через нее легко, Зимину же приходилось туго – толстые колосья болезненно резали руки и обсыпали Зимина пылью, отчего Зимин задыхался. Ляжке было еще плоше – нижние стебли резали ему не руки, а лицо и шею, отчего Ляжка мелко кровоточил и был похож на маску красной смерти.
Они пробирались и пробирались, а деревни гномов видно не было, хотя дымок приближался, и скоро Перец спешился и зашагал рядом с Зиминым и Ляжкой. Затем они остановились вовсе. Перец стреножил Игги и оставил в пшенице, конь сразу принялся поглощать колосья с большим аппетитом, блестел зубами и улыбался всему миру подряд.
– Мастер, почему мы оставили Иг… Иггдрасиля? – спросил Зимин, отряхиваясь от пыли. – Он бы помог нам нести припасы.
– Гномы боятся лошадей, – объяснил Перец. – Они невелики ростом, с капибару, и очень пугливы.
– Они не опасны? – осведомился Ляжка.
– Они безопасны, как дети, – улыбнулся Перец. – Даже хуже.
– Знавал я детей… – буркнул Ляжка. – Девочка шла мимо спецпэтэу…
– А где деревня-то? – оглядывался Зимин.
– Сейчас увидишь. Вернее, услышишь. Стойте. Тише.
Они замерли, и Зимин действительно услышал звуки: козье блеянье, гусиный гогот, какой-то пустой гул, будто хлопанье мокрых простыней по ветру, – всю ту звуковую дребедень, что сопровождает села и деревни по всей галактике.
– Теперь осторожно, – шепнул Перец. – Придется немного поползти. Ты, Ляжка, ползи последним, иначе твоя задница нас демаскирует. Вперед, обезьяны, в нужном месте я подам знак.
Перец опустился на четвереньки, Зимин тоже. Ляжка тяжело лег на живот.
С кормы славный рыцарь Перец выглядел гораздо менее представительным и грозным, и Зимин подумал, что, наверное, не совсем пристало благородному ши передвигаться в таких позитурах, но уже начавший приобретать благоразумность Зимин оставил свое мнение при себе. Ляжка вообще ничего не думал, Ляжка боялся.
Они поползли.
Зимину ползти было крайне неудобно, к его левой руке была прилажена предохранительная колодка, и потому приходилось опираться только на правую. Он уже хотел позвать Всадника П., но тот сам подал знак сапогом, то есть, попросту говоря, ткнул Зимина сапогом в морду. И Зимин тоже подал знак и ткнул своим ботинком в морду Ляжки. Ляжка тоже хотел бы подать кому-нибудь знак, но ему подавать знак было некому. Поэтому он просто плюнул Зимину на спину.
Они прижались к земле еще плотнее, совсем по-черепашьи, и выползли к краю обрыва.
Посреди пшеничного поля имела место яма размером, пожалуй, в пару футбольных полей и глубиной метра в четыре, по форме напоминавшая плоскую воронку. В яме процветал городок. Десяток соломенных хижин, небольшое озерцо с зеленой водой, длинный сарай. Между строениями суетливо носились бурые маленькие существа, видимо, гномы. Зимин пригляделся и установил, что гномы – существа гуманоидные, чем-то напоминают переросших лягушек или китайских резиновых монстриков. На рождественских гномов с новогодних открыток эти похожи не были, в их физиономиях не сияла ненужная доброта, а имела место некая озабоченность. И еще гномы были худые и жилистые, а не круглые, упитанные и довольные жизнью.
И никаких красных колпаков с белыми помпонами.
Заняты гномы были непонятно чем, их возня напоминала броуновское движение, хотя определенный смысл, видимо, все-таки присутствовал – у гномов были корзины, и они их перетаскивали туда-сюда, а некоторые возились с гусями, козами и свиньями. Гуси, козы и свиньи были выше своих хозяев и вид от этого имели весьма гордый, даже независимый.