"Фантастика 2024-46". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)

– Не надо так переживать, – засмеялся Роман. – Все на свете гораздо проще и приятнее.
Ей хотелось возразить, но не нашлось подходящих слов.
– Не по нраву я тебе – так и скажи: отхлынь, и я отойду в сторонку. Не настаиваю. Никого неволить не хочу! – вздохнул колдун.
Лена уже открыла рот, чтобы сказать, как велено, но смутилась и промолчала.
По берегу к ним уже мчались Эд с Надей. У Эда под мышкой были зажаты носилки.
– Скорее, – выдохнул Эд. – Только что появился какой-то тип, явно заинтересовался вертолетом. Шит!
– Дерьмо, опять дерьмо! – насмешливо поддакнул Роман. – Дерьмово будет, коли вы Алексея своим ором разбудите.
Надя приподняла рубашку на боку спящего. На месте раны алел свежий шрам.
– Как ты это сделал? – прошептала она.
– Вода-царица всё может. Разве Гамаюнов подобные фокусы не проделывает? – Он хотел еще что-то добавить, но не осмелился. Колдун – и не осмелился. Вот чудеса!
Вчетвером они подняли носилки со спящим и потащили по берегу. Роман и Лена шли впереди. Лене казалось, что носилки невесомы: рука ее ничуть не затекала. Она понимала, что все это фокусы колдуна. Напоминает, чертяка, о своей бесподобной силе: мол, не думай, не уйти тебе от меня, коли сам не отпущу.
– Ну так скажи «отхлынь», чего медлишь? – шепнул он насмешливо.
Лена опять ничего не ответила.
У вертолета их ждали Юл и Надин напарник Джо.
– Ты его опять спас! – почти с упреком крикнул Юл Роману.
Колдуну не надо было прибегать к Ленкиной помощи, чтобы в эту минуту прочесть мысли мальчишки.
– Он не так беспомощен, как кажется, – шепнул колдун на ухо Юлу, но тот лишь раздраженно тряхнул головой.
– Вся беда в том, что вы слишком похожи, – вздохнул Роман. – Не требуй от него больше, чем можешь потребовать от себя.
– Он же взрослый!
– А при чем здесь возраст, друг мой?
Носилки загрузили в вертолет, Надя забралась следом.
Остальные побежали к джипу Меснера. Светало. Пора было убираться из Пустосвятово.
Но прежде, чем сесть в свою «шестерку», Роман глянул наверх, на улетающую в светлеющее небо металлическую стрекозу. Там была Надя. И думая о ней, колдун почему-то вспомнил реку свою, Пустосвятовку. О реке он думал, как о женщине, с тоской и любовью. И нежностью. Будто прощался навек.
Глашка, едва выбравшись из воды, затрусила по знакомой улочке наверх, к древнему домику, почерневшему и покосившемуся от времени, облепленному, как наседка цыплятами, ветхими сарайчиками. За два года ее отсутствия дом успел еще больше завалиться на бок, а забор и вовсе полег. Ворота же, подпертые камнями, были символическими. Глашка остановилась подле калитки, ожидая, что выскочит Самурай и начнет гавкать и рваться с цепи. Но было тихо. Собачья будка черной разинутой пастью мертво скалилась на Глашку.
– Издох, значит, – вздохнула она, и толкнула калитку.
К двери не пошла – знала, что дверь заперта на ночь, а вот если по лесенке забраться на чердак, то там сбоку есть несколько досочек, которые ничего не стоит отогнуть. Оттуда можно спуститься вниз, в комнаты. Через минуту Глаша уже была в доме. Мамаша, как и прежде, спала в каморке рядом с кухней, а малышня сопела в бывшей Глашкиной комнате. Васька носом к стенке, подле него Валюшка как старшая с краешку. Надо ж, до чего выросли оба. Васька весь в муженька непутевого – нос курносый и рот такой же упрямый; а Валюшка, рыбонька, вся в бабку. Красавицей будет, сейчас уже видно. Глашка уселась на табуретку и принялась смотреть на спящих ребят. На пол с ее рубашки неспешной струйкой стекала вода. Эх, глупая, какая радость-то в русалочьей жизни! Сказал бы кто слово заговоренное, чтобы могла она здесь навсегда остаться. Хоть в Самураевой будке спать – она согласная, хоть в шерсти, дворняжкой, которой кость раз в неделю хозяева швыряют – и то счастье! Как же такое приключиться могло, что Глаша сама от жизни и от деток любимых отказалась? Верно, черт перепутал последние мыслишки в глупой голове!
Васька неожиданно повернулся на другой бок, глубоко вздохнул и открыл глаза.
 
– Мамочка, – пробормотал он, зевая и причмокивая, будто пробовал улетевший сон на вкус. – Мамочка, какие у тебя глазки грустные. Тебя кто-нибудь обидел?
– Нет, зайчик мой, меня никто не обижал.
– Я не зайчик, – обиженно возразил Васька. – Я теперь котик. Ты что, позабыла?
– Ага, позабыла, – кивнула Глашка.
– Бабка говорила каждый день, что ты не вернешься. Выходит, врала, да?
– Она просто не знает, что я вернулась.
– Я ее не люблю, она ругается все время – то на полу наследил, то морковку из грядки подрал, то молоко пролил. Мама, ты ведь больше не уйдешь, правда?
– Я уйду, но потом вернусь, – пообещала Глашка.
– Возвращайся, – кивнул Васька. – Ты каждый день конфетку приносила.
– Вернусь, – эхом отозвалась она.
– Знаешь, мама, я почему-то думаю, что волшебство все-таки есть.
– Почему ты так думаешь?
– Так по телику говорили. В одной передаче. А ты веришь в волшебство?
– Верю.
– Это хорошо.
Он вновь сладко зевнул, заснул мгновенно и заулыбался во сне – может, снились ему конфеты и прочие вкусности.
Глашка вздрогнула: в соседском сарае закукарекал петух. Не успела она глазом моргнуть, а ночка кончилась. Глашка поставила подаренный Романом серебряный кувшин на стол: мамаша ушлая, придумает, кому его запродать с выгодой, чтобы денежки были, не позабыла чай прежней торговой сноровки. Потихоньку Глашка выскользнула из дома и помчалась по улочке. Но не назад, не к реке. Не вернется она в реку, хоть режь ее, хоть жги. Побежит она теперь вслед за всесильным колдуном. Вымолит себе вторую жизнь, какую – неведомо, только бы возле деток: беречь их и хранить, растить и царапины им зализывать, и слезы утирать. Пусть колдун что хочет за это возьмет. Пусть душу ее – и так загублена! Но Ваську с Валюшкой она ни за что больше не оставит.
Ее белая рубаха мелькала среди черных облетевших деревьев. Потом пошел снег, и сделалось Глашку совершенно не видно. Теперь и сам водяной не сыскал бы беглянку.
В то утро в Пустосвятово был большой переполох. Во-первых, сказывали, прилетал вертолет, приземлялся на горушке над речкой, и выскакивали из него странные существа все в серебряном. Как пить дать, инопланетяне. Существа эти визжали страшными голосами и прыгали в речку купаться. Во-вторых, видели колдуна Романа, того, который в сарае сгорел на днях. Разгуливал живой и здоровый, только еще более страшный, чем прежде: на башке рога, изо рта клыки торчат, а за спиной – черные крылья, как у летучей мыши. И еще видели какую-то девку в белом платье, что шастала по лесу и с пронзительным воем гналась за пьяным Микошей. Спасся он лишь тем, что свалился в глубокую яму и засыпался сверху прошлогодней листвой.
Марья Севастьяновна, бывшая жена Василия Васильевича Воробьева, которую все побаивались, во-первых, за ворожбу, а во-вторых, из-за сына ее Ромки-колдуна, выслушивала все эти россказни молча, поджав губы. В инопланетян и лесных сумасшедших девок она не верила. А вот в то, что Роман вновь наведывался в Пустосвятово, не только верила, а просто-напросто знала об этом наверняка. Потому как утром обнаружила Марья Севастьяновна в сенцах на полу возле входной двери серебряный перстенек с ноздреватым зеленым камнем. Ясно было, что ночью или на рассвете кто-то просунул подарок в щелку под дверь. Перстень этот принадлежал когда-то ее отцу, и много лет назад, сказывали, исчез в реке. Ясно, что возвратить пропажу под силу было только Роману. Марья Севастьяновна хотела поначалу перстенек надеть на мизинец. Но передумала. Не к лицу старухе расхаживать с подобными штучками на изуродованными артритом узловатых пальцах. К тому же будто неведомый голос едва слышно шепнул: “Остерегись, старая”.
Тайных голосов Марья Севастьяновна всегда слушалась и потому припрятала сыновний подарок в тайничок под половицами.