"Фантастика 2024-46". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)
– А ты, значит, имеешь? Фредерика, меня… Кого ты еще осудила и прокляла, что на твоей двери соседи пишут, что ты ведьма, а?
– Что?.. А, это… Это ерунда, – неожиданно успокоилась ведьма. – Никого я не проклинала. Это они от чистого сердца завидуют.
– Не боишься?
– А чего мне боятся? Для всего города я – обычный аптекарь. У меня и патент есть. А в магистратуре – почти одни старики с кучей всяких болячек, от которых особенно хорошо помогают именно мои лекарства. То же самое с настоятелем ближайшего монастыря и городским священником. Так что пусть пишут что хотят – я им не по зубам.
Ведьма помолчала, затем кивнула мне:
– Ладно, пошли в мою лабораторию. Посмотрим – может, что-нибудь удастся сделать.
При виде широкого стола, уставленного всяческими алхимическими сосудами, мне стало не по себе.
– Запрыгивай, – скомандовала ведьма. – Ну-с, что мы тут имеем?
– Э-э-э… а может, как-нибудь без этого? – промямлил я, встретив знакомый безжалостный взгляд естествоиспытателя, в руки которому попался необычный объект.
– Ты еще меня учить будешь, как мою работу делать? – Ведьма легко прижала меня к столу и взяла в руки что-то вроде щипцов зубодера, но явно рассчитанных на быка.
Я покорно закрыл глаза.
Придя в себя в очередной раз, я понял, что лапы мои свободны. Увы – все еще лапы.
То ли ведьма все-таки была не так безжалостна, как старый гном, то ли я начал привыкать, но в этот раз меня не стошнило. Впрочем, возможно, просто в желудок так давно ничего не попадало, что он не пожелал расстаться с сытным обедом.
– Итак, судя по моему виду, у тебя ничего не вышло…
– Прости. Безнадежно. Я с похожим колдовством уже имела дело в начале лета. Заявился как-то ко мне юноша с ящиком, а в ящике – лягушка. Говорит, мол, зачарованная принцесса. Впрочем, может, оно и так на самом деле – разговор у лягушки той был очень даже грамотный, да и обхождение, если учитывать ситуацию, вполне благородное. Промучилась я с ней месяц, не меньше – благо юноша тот был сыном местного пивовара и щедро оплачивал мои попытки вне зависимости от результата. Но, увы, ничего не смогла изменить. Чары на травах и настоях вообще сложно развеивать, а тут попалось совсем незнакомое мне колдовство. Пришлось мне тогда признать свое поражение.
– А что стало с лягушкой?
– Что-что? Отвез ее юноша назад на болото.
– Как?!
– А вот так. Что же, ему жениться на ней, что ли? – пожала плечами ведьма. – Пока была надежда, что из нее получится принцесса, папа готов был вкладывать деньги в блестящее будущее сыночка. А как стало ясно, что останется она на всю жизнь рептилией, тут уж – извините. Да и сыну тоже никакого резона жить с лягушкой не было. Так что отвез он ее назад, в то болото, где нашел.
– А заколдовал ее тощий седой колдун с лицом унылой лошади? Или молодая ведьма, похожая на мальчишку?
– Нет. Если верить лягушке, то была она раньше принцессой в соседнем королевстве и заколдовал ее придворный маг короля – то есть ее отца. Не думаю, что придворный маг будет мотаться по свету под видом бродячего фокусника. А тебе-то зачем?
– Если он заколдовал ее тем же способом, что заколдовали меня, возможно, он сумеет меня расколдовать. Я ведь не знаю, где искать этих фокусников, а времени у меня совсем мало. Тут хотя бы известно, где искать этого мага.
– Ну что ж, может быть, ты и прав. Есть, правда, еще один вариант…
– Да?!
– Но, мне кажется, тебе он бесполезен.
– Говори же?!! – Во мне проснулась надежда.
– Это такой закон магии… Магия ведь тоже подчиняется законам природы. Нарушая природное равновесие в одном, колдун должен как-то уравновесить заклятие в другом. Потому каждое заклятие скрепляется «ключом» – условием, выполнив которое, человек разрушит равновесие, и заклятие распадется само собой.
– И что же должен выполнить я?
– Увы, ведьма, которая заколдовала тебя, проявила завидное коварство. Условие – она должна полюбить тебя.
– Проклятье… Спасибо за хлеб-соль, добрая госпожа. Я пойду прямо сейчас – до соседнего королевства путь не близкий. Прощай.
– Прощай.
Несмотря на то, что ведьма меня расколдовать не смогла, я покидал ее дом в приподнятом настроении. Великие чудеса способна творить хорошая еда. В зубах покачивался узелок с сушеным мясом, которое ведьма собрала мне в дорогу. Впереди брезжила какая-никакая надежда… Тут я заметил мальчишку, которого сегодня уже видел мельком во время «выступления» на рыночной площади. Он еще тогда показался мне знакомым, но я как раз выполнял замысловатый акробатический кульбит, а когда встал на четыре лапы – не нашел его в толпе. Сейчас этот мальчишка спокойно стоял, преграждая мне дорогу, и смотрел на меня с явной насмешкой. И тут я его узнал – Синяша! Значит…
Мою шею обвила петля, и я оказался вздернутым над землей, беспомощно размахивая лапами.
– Попался! – взревел кто-то позади меня торжествующе.
– Осторожнее, не задуши его до смерти! Этот зверь очень дорог мне, – раздался знакомый голос синьора Сароза. – Вот, дружище, опускай его в этот мешок.
Мелькнули лица Марка и Матвея, и над моею головой сомкнулась темнота. Веревка на шее ослабла, я смог глотнуть воздуха и начал немного соображать. Темнота оказалась на ощупь плотной и ворсистой. Рогожа. Рогожный мешок! Я проковырял когтем дырочку и успел рассмотреть Огюста, отсчитывающего монеты рослому мужику в потрепанной одежде. В руках мужик сжимал длинный шест с петлей на конце. Вот как… Значит, цирк синьора Сароза все-таки догнал меня. Синяша, видимо, явился на рыночную площадь поработать зазывалой, а я в тот момент там выделывался. Он выследил меня до дома ведьмы, предупредил отца, а тот успел где-то нанять собачника… Впрочем, за то время, что я пробыл у ведьмы, он успел бы собрать здесь целую армию. И что, скажете, я был неправ, называя свою удачу странной?
ГЛАВА СЕДЬМАЯ,
в которой повествуется о том, как благородный Конрад фон Котт вновь оказался в плену у жестокого хозяина бродячего цирка и какой неожиданностью это закончилось для синьора Огюста Сароза
– И снова здравствуйте, почтеннейшая публика! Щедрые господа, прекрасные дамы! Мы рады представить вам истинное чудо дрессировки – кота ученого! Все вы прекрасно знаете, что эти твари слишком тупы и ленивы, чтобы обучиться хотя бы тем трюкам, которые легко выполняет любая собака. Но ваш покорный слуга не знает слова «невозможно»! Даже кота можно научить танцевать – было бы желание и… хороший кнут! – Огюст подмигнул зрителям, легким движением кисти заставляя кнут извиваться и дрожать, словно тот был живой.
Увы, теперь я прекрасно знал, до чего искусно синьор Сароз управляется с кнутом. Выпустив меня из мешка, Огюст первым делом сообщил мне, что раньше у него в цирке были еще и дрессированные животные, а дрессировщиком был он сам. От животных пришлось отказаться – при постоянных переездах с ними слишком много хлопот, но опыт умелого обращения с кнутом у синьора Сароза остался. И он мне его тут же продемонстрировал. Через мгновение я лежал на земле, сбитый с лап кончиком кнута. Через пару минут – больше не пытался встать, через пять не выдержал и запросил пощады. Через десять синьор Сароз утомился и приказал Марку отнести меня в фургон и посадить на цепь. Марк тащил меня за хвост, это было очень больно и унизительно, но после кнута Сароза казалось сущим пустяком.
Надо признать, синьор Сароз и впрямь был убедительным дрессировщиком. За эти десять минут он меня так убедил, что даже мысль о каком-либо сопротивлении его приказам вызывала у меня ужас. Я не трус. Я служил ландскнехтом много лет, сотни раз ходил в атаку и еще большее число раз удерживал атакующего неприятеля, на мне есть шрамы от пулевых ранений, от мечей, копий и даже шрапнели, я не хочу, конечно, но и не боюсь умереть: наемники редко умирают от старости – издержки профессии. Но эти десять минут равнодушного показательного избиения сломили мою волю. Я не осмелился роптать, когда меня посадили на цепь, слишком короткую даже для того, чтобы спрятаться под фургон. Ее только-только хватало спуститься на землю, чтобы справить нужду. Места на топчане мне теперь не полагалось, для меня в углу фургона бросили мешок. О походах на кухню к доброй синьоре Сароз тоже пришлось забыть. Раз в день – вечером – кто-нибудь из артистов приносил мне миску с объедками. Судя по всему, это было то, что оставалось после ужина других циркачей, а, если учитывать, как скудно кормил их Сароз, оставалось негусто.