Зябрики в собственном соку, или Бесконечная история

— Из-за имени?
— Из-за дракона, — Драк закатал рукав на левой руке и показал растянувшуюся на все предплечье цветную татуировку дракона навроде той, какая, по слухам, красовалась на руке императора Николая Последнего[5], - Ошибка молодости.
— Дракон, значит… — я улыбнулся. И перестал улыбаться.
— Дядь Драк, а там, в рукописи вашего Тумана… ничего такого, из разряда «Перед прочтением сжечь — после прочтения съесть», не было? Я не читал, если что?
— Да не было, конечно, Туман тоже не дурак… был.
Мигнувшую было печаль тут же разогнал вторгшийся дед Паич:
— Чего сидите?! В баню кто пойдет?
* * *
Шшшуххх!!!
Аааа!!! Данунафиг! Аааа!!! Данунафиг!!!
Не обращая внимания на ехидные смешки рассевшихся на самой верхней полке дядьки и деда, я скатился вниз с банного полка. Данунафиг! Я первый раз в жизни не мог вдохнуть воздух: открываешь рот, пытаешься сделать вдох — а воздух к тебе в легкие просто не идет. Потому что легкие сказали, что в гробу видели закачивать в себя эту венерианскую атмосферу, которую кто-то там считает воздухом, пригодным для дыхания.
— Слабовата молодежь пошла, — крякнул сверху дед Паич, — То ли дело мы в его годы…
— Ага, — поддакнул дядька Драк.
— Чего агакаешь? Сам-то еще от горшка два вершка, а туда же, к старшим приписывается.
Мужики похохотали, я тоже улыбнулся. Понятно же, что не в зло и не в обиду, просто шутят.
— Ершан, лезь на полок, парить тебя буду! — дед махнул двумя вениками, послав волну горячего воздуха. Один веник — березовый, а второй…
— Дедушка, а из чего у тебя вон тот веничек?
— Так с можжевельника же.
— Дедушка… А можно не надо?
— Не боись, Талган, подставляй бока!
ААА!!!
* * *
Распаренный, чувствующий себя так, как будто меня разобрали на части, промыли каждую косточку, каждую жилочку и собрали обратно, я вышел на крыльцо.
— Попей, Ершанчик, — Нитка протянула мне глиняную кружку.
— Что там?
— Зябрики в собственном соку. Я из банки налила и водой разбавила, на свой вкус. Попробуй, подолью чего-нибудь.
Я отхлебнул зябрикового сока, кисловато-сладкого, прохладного, освежающего. Вкусно. Прихватил зубами самого зябрика, плавающего поверху, захрустел. Остальные зябрики из банки азартно вылавливали крутящиеся тут же под ногами мальчишки-близнецы. Руками полоскаться в соке им запретили, так они гарпунили твердые и упругие зябрики вилкой. Без шансов.
Я отпил еще сока. Жить, как говорится, хорошо!
— Эй, ты!
Как всегда. Как только у тебя появится хорошее настроение — обязательно найдется тот, кто его изгадит.
У калитки, низенькой, чуть выше колена, как и здешние заборы, сделанной из нескольких горизонтальных жердей, стоял, покачиваюсь давешний Крастик. Все еще грязный, в руках то ли тряпка, то ли пиджак, по крайней мере он в одной заляпанной рубашке.
— Эй ты, иди сюда!
Уже бегу. Прям мухой метнулся.
— Краст, иди домой, ты пьяный! — сердито крикнула Нитка.
— А то мы и проводить можем, — это уже дядька Драк от бани. Я от них с дедом все же сбежал, я в вулканологи не собираюсь, мне подготовка к таким температурам без всякой надобности.
— Значит, не идешь… — злобно прошипел Краст, — Тогда я тебя отсюда…
Он качнул рукой, роняя на землю тряпку, из-под которой блеснул черным воронением…
Автомат.
Небольшой, тонкий, с перфорированным кожухом на стволе, чуть изогнутым магазином, в который Краст вцепился побелевшими пальцами, складным прикладом.
ППС.
Автомат ППС.
Который направлен стволом прямо на меня.
Время внезапно замедлилось. Я видел как от бани огромными скачками несется дядька Драк, сразу уяснивший проблему. Но не успевает, не успевает, не успевает…
Краст успеет выстрелить раньше.
И мне нельзя, нельзя, нельзя отпрыгивать в сторону. Потому что этот придурок сейчас начнет стрелять, а на линии его огня — дети и Нитка, Нитка, Нитка…
Я прыгнул вперед. Уже понимая, что не успею. Слишком далеко. До выстрела — не успею.
Не успею
Не успею
Не успе…
 
Палец нажал на спуск.
[1] Скамейка отличается от лавки тем (по крайней мере, в деревенской избе), что лавка приделана к полу или стенам и не двигается. Скамейка же — передвижной предмет мебели.
[2] Акваланг действительно изобрел Жак-Ив Кусто, в 1943 году. Но дыхательные аппараты для подводного плавания существовали и до него (основное отличие от акваланга — они были закрытого типа, в то время как акваланг — открытого). Впрочем, герой угадал и в этом мире акваланги были изобретены и использовались до войны.
[3] ЭПРОН — Экспедиция подводных работ особого назначения, организация в СССР, с 1923 о 1941 года занимавшаяся подводными работами, как вы сами понимаете, особого назначения.
[4] Рота особого назначения Балтийского Флота — все правильно, подводные диверсанты.
[5] Была такая татуировка у Николая II — вопрос дискуссионный. Есть фото, где она видна и есть — где ее нет. Но герой считает, что была, его право так думать.
  
Эпилог
 
Время действия (остановлено)
Место действия (отсутствует)
— Константин, у тебя совесть есть?
— Конечно.
— Ты, когда отправлял меня в этот мир, обещал мир тихий и спокойный. Знаешь, когда в тебя стреляют из автомата — это трудно назвать тишиной и спокойствием!
— Знаешь в чем проблема современного мира?
— В желании пофилософствовать на ровном месте, лишь бы не отвечать на вопрос?
— Нет, это я пытаюсь подвести тебя к ответу. Вопрос был чисто риторический, так что я сам на него отвечу. Проблема современного мира в том, что в нем никто тебя не слушает. Любую, даже самую, казалось бы, ясную и четкую мысль люди стараются истолковать так, как будто ты какой-то гребаный Нострадамус!
— Поясни.
— Вспомни, что я говорил в начале? Безразличный мир. Не хороший, не добрый, не тихий и спокойный. Безразличный. То есть мир, в котором происходящее с тобой зависит не от чьей-то злой воли, а, по большей части, от того, что каждый твой поступок имеет последствия. Ну и еще немного от случая. Но от твоих поступков — больше. Сам же вспоминал «Наутилуса»: «Если ты пьешь с ворами — опасайся за свой кошелек». Помнишь?
— Ну?
— А если ты публично унижаешь психованного придурка — то можешь ожидать ответку. Скажи спасибо, что он за автомат схватился, а не проломил тебе голову кирпичом в темном закоулке.
— Спасибо, добрый Костя. Низкий тебе поклон до земли. Типа мне не все равно, отчего помирать, от пули или…
— Кто говорил о смерти?
— Меня застрелили!
— Не торопись. Я, между прочим, с мертвецами разговаривать не умею.
— Так… Погоди-ка… В меня стреляли.
— На тебя направили автомат. Это, знаешь ли, не одно и то же.
— И нажали на курок…
— И нажали на курок.
— Но выстрела я не слышал.
— Я тоже.
— Он что, так и не выстрелил?
— Бинго!
— Я тебя придушу! Я уже мысленно простился с миром, с Нитой, со всеми… а ты!
— Вот тут я вообще не при делах.
— Ты, между прочим, автор этой истории!
— А вот и нет. Автор этой истории — ТЫ. А я всего лишь записывал твой рассказ.
— Ты еще скажи, что не выдумывал меня.
— Конечно, нет. Выдумывал я героев других своих книг. Димка-Хыгр, господин Шарль, Сергей Вышинский, Якоб, Лазаревичи — вот их я выдумал. А ты сам пришел в мою голову и застрял в ней, пока я не отправил тебя в Безразличный мир. Я вообще не собирался писать про зябриков! Я книгу про новую расу начинал, с чего бы мне параллельно еще одну книгу затевать, если мне времени еле-еле на одну хватало? А тут ты, из головы не выходишь, требуешь для себя целый мир. Вот и пришлось начинать «Зябриков»…
 
— Значит, я не выдуманный?
— Если бы я тебя выдумал — я б тебе и имя придумал. Ты же наотрез отказался называть его!