Доверься мне (СИ)

— Это не что-то конкретное. Просто так получилось.
Он лжет. Не уверена, откуда, но просто знаю. Но я не могу заставить его довериться. В моих силах только поддержать.
— Знаешь, чем, мне кажется, нам стоит заняться?
Джон прижимается ко мне, посылая восхитительную дрожь в низ живота, которую я старательно игнорирую.
— Чем нам стоит заняться, Кнопка?
Его дразнящий тон возвращается, но он уже не так настойчив. Довольно о сексе. Возможно, все, в чем Джон действительно нуждался — это немного физического комфорта. Несмотря на то, что сейчас он чертовски возбужден, я не завидую ему по этому поводу. Утешать людей — это моя стихия, и я более чем счастлива подарить утешение Джону.
— Заказать пиццу и посмотреть фильм.
Кровать едва шевелится, когда он плюхается на спину и кладет голову на руку. Его волосы растрепаны, под глазами круги, но он больше не выглядит потерянным.
— А кто будет выбирать фильм?
— Я, конечно же.
Он коротко улыбается.
— Очевидно. Чем ты собираешься меня мучить, маленькая Мятная Воришка?
— За такое мне стоило бы выбрать марафон «Сумерек». — Я дьявольски улыбаюсь, когда Джон стонет. — Но сегодня я великодушна. Так что это будет трилогия «Властелин колец».
Джон долго смотрит на меня с приоткрытым ртом. Странное выражение мелькает в его глазах, а потом он улыбается.
— Как ты узнала о моих любимых фильмах? Никто не знает.
Довольная, я убираю прядь непослушных волос с его нахмуренного лба.
— Потому что у нас пугающе схожие вкусы, помнишь?
В уголках его глаз появляются морщинки. Джон наклоняется и быстро, легко целует меня в щеку. А потом переворачивается на другой бок и встает с кровати. Издав еще один стон, он поднимает руки над головой, и стройные, напряженные мышцы растягиваются, обнажая линию плоского пресса и гладкую кожу.
— Знаешь, Стелла, — произносит он, расслабляя и опуская по бокам руки, — ты же Мэри Поппинс.
— Мэри Поппинс? — вторю, глядя, как он идет к ванной. — Как гувернантка?
Он останавливается в дверном проеме и смотрит на меня.
— Практически совершенство во всех смыслах.
Глава 14
СТЕЛЛА
Когда следующим утром я готовлю кофе, от доктора Стерн приходит электронное письмо. Сначала я не обращаю особого внимания на его содержание. Просто напоминание закончить курс антибиотиков и не допускать обезвоживания. Я это знаю. Но оставшаяся часть заставляет мою кровь стынуть в жилах. По-видимому, у меня также нет никаких заболеваний, передающихся половым путем.
Не то чтобы я не помнила того, как доктор интересовалась, хочу ли обследоваться, включая сдачу крови на ЗППП. В тот момент я думала, что таков ее тщательный подход. Теперь же это заставляет меня притормозить. Потому что в сознании мелькает забытое обстоятельство. Она упоминала, что Джон беспокоится и хочет, чтобы я сдала эти тесты, но выбор оставался за мной. Какая-то призрачная невежественная часть меня надеялась, что таким странным способом он пытался уверить нас обоих в безопасности секса. Но использование слова «беспокоится» подталкивает задуматься о причине.
Почему Джон особенно волновался, есть ли у меня ЗППП? Из-за его предположения о том, что я работаю в эскорте?
Ярость медленно разрастается и бурлит, закипая. Но потом я вспоминаю о том, как он лежал в постели и, казалось, мысленно избивал себя. Джон явно что-то скрывал. На протяжении всего нашего киномарафона я понимала это. Видела по напряжению, которое постоянно поднималось вверх по его шее, и по тому, как он сжимал челюсти, когда его внимание ослабевало. Да, я сообразила, что его что-то сильно беспокоит, но не могла заставить сказать, что именно.
Я уже собралась написать Джону и спросить не знаю о чем, о чем-нибудь, о чем угодно, что дало бы намек на происходящее, когда получаю сообщение от незнакомого абонента.
Неизвестный номер: Привет, это Бренна. Провожу небольшой пиар-контроль ущерба. Поскольку ты постоянно крутишься вокруг Джакса, к тебе могут прийти с вопросами. Если кто-то это сделает, просто сохраняй спокойствие, не давай никаких комментариев и сваливай оттуда.
 
— Какого хрена?
Какого черта совершил Джон? Но такое ощущение, что я догадываюсь, и это заставляет мое сердце ухнуть вниз.
Пальцы порхают над дисплеем, набирая ответ Бренне, чтобы ей не пришлось писать снова.
Я: Хорошо.
Поиск статей занимает не больше двух секунд. В этот раз у меня сильно сжимается в груди. То, насколько журналисты погрузились в его личную жизнь, вызывает мурашки по коже.
Одно ясно: Джон мне солгал. Утаивание — это все еще ложь. Он держал меня в неведении.
— К черту все.
Я кладу телефон и таращусь в огромное окно во всю стену, наблюдая за тем, как солнечный свет отражается от стоящих поодаль зданий.
Я тоже лгала. Я вложила в Джона больше, чем хотела признать. Возможно, раньше я могла уйти. До болезни, до того, как преследовала его и дарила покой взамен. Теперь я не могу этого сделать.
Это чертовски меня пугает. Говорят, наступают времена в жизни, когда осознаешь, что все изменится. До сего момента я не верила. Никогда не была склонна к переменам. Но больше отрицать не могу: Джон что-то значит для меня. Возможно, я для него тоже. Или, может, для него наши отношения — это просто отвлечение. Не уверена. Но я точно знаю одно: когда он, наконец, уйдет из моей жизни, мне будет больно.
Нужно разобраться с этим, прежде чем идти и говорить ему что-нибудь. Даже не знаю, что сказала бы в этот момент.
У меня нет никого, с кем можно поговорить о Джоне. Ощущается как удар в живот, когда я беру телефон, чтобы набрать номер и понимаю, что не знаю, кому, черт возьми, звоню. Более того, мне некому звонить. Это причиняет боль. Сильнее, чем я ожидала. Я годами притворялась, что моя жизнь наполнена людьми и развлечениями, в то время как на самом деле заточила себя за высокими стенами защитной башни. Я не нуждалась ни в ком, чтобы поговорить о мужчинах и собственных переживаниях, потому что не позволяла себе сблизиться с кем-то.
Образовавшийся в горле комок разрастается, пока я судорожно его не сглатываю. Боль наваливается, заставляет стены давить и делает комнату душной. Снаружи меня ждет город — нескончаемая река, наполненная людьми и шумом.
Но как только выбираюсь наружу, осознаю, что колеблюсь. У меня нет настроения прогуливаться и бродить.
Десять минут спустя мои мрачные мысли прерывает негромкий, сухой голос, огрубевший от многолетнего курения.
— Разве в твоей квартире нет террасы, моя дорогая?
Упершись локтем в колено и подперев рукой подбородок, поднимаю взгляд.
— Я скорее отношусь к девушкам, которые любят сидеть на ступеньках, — говорю миссис Голдман.
Ее красные губы расплываются в слабой, но дружелюбной улыбке.
— Я выросла на Нижнем Ист-Сайде. Сидение на ступеньках и игры под пожарным гидрантом составляли основную часть моего детства.
— Мне бы понравилось играть в воде из пожарного гидранта, — замечаю я.
Она производит непонятный звук.
— Ты выглядишь так, как будто нуждаешься в компании.
На кончике языка крутится ложь о том, что я в порядке. Но не могу заставить себя произнести подобное. Вместо этого пожимаю плечами, смущенная собственной предсказуемостью. Однако женщина не смотрит на меня с жалостью. Тепло глядя на меня, она кивает.
— Как бы мне ни хотелось окунуться в воспоминания о детстве, сидя здесь с тобой, — сетует она, — мои бедра это не оценят. Почему бы тебе не подняться вместе со мной, и я приготовлю нам отменный обед.
Снова хочу запротестовать, сказать, чтобы ради меня она не прикладывала усилий, но обнаруживаю себя прочищающей горло и улыбающейся.
— Спасибо, миссис Голдман. Я была бы вам очень признательна.
— Тогда идем. — Она показывает мне подниматься. — И не забудь отряхнуть задницу.
Через несколько минут я уже сижу в уютной кухне миссис Голдман, а она суетится вокруг, готовя поесть. Мне сообщили, что я гость и поэтому не должна помогать. Обед состоит из свежих рогаликов, лосося, сливочного сыра, помидоров, маринованной сельди, вишни без косточек, хлеба из муки грубого помола, куриного салата с небольшими тарелочками с горчицей, каперсами и маринованным луком, а в довершение всего бутылки шампанского.