Тайный знак

Ей перевалило за девяносто пять, когда должно было произойти великое событие: подписание акта о каноническом общении ветвей Русской Православной Церкви. Из Москвы в Торонто везли великую святыню – икону Божьей Матери «Державная». Ждали мужской хор Сретенского монастыря и большую делегацию священнослужителей. Многие этому радовались, но те, кого называли «старой эмиграцией», относились к предстоящему событию по-разному. Ася переживала за Софию. Каждое обсуждение с друзьями и родственниками вопроса объединения церквей – Московской и заграничной – отнимало у нее здоровье. После всех этих разговоров София плакала, у нее повышалось давление, пропадали сон и аппетит. В душах старых эмигрантов кипела обида на «советскую церковь» за сотрудничество со сталинским режимом и коммунистами. София, как истинно верующая, молилась о покаянии и прощении заблудших сынов и надеялась, что через единую Церковь придут благодать и всепрощение. Она верила, что настанет час, когда русские будут уважать и любить друг друга вне зависимости от места проживания и перестанут клеймить эмигрантов, называя предательством отъезд в другую страну, ведь никто в мире – ни канадцы, ни американцы, ни французы, ни англичане – не называет предателями тех, кто покидает свою родину.
– Даже китайцы не объявляют иммигрантов врагами, наоборот, приветствуют расселение по всей земле. А китайцы всегда были хитрыми и дальновидными, – говорила София.
В день, когда должна была приехать делегация Московского патриархата, София попросила Асю сопровождать ее. Она давно уже передвигалась в инвалидной коляске, но дело не в этом – ей просто хотелось, чтобы Ася была рядом с ней в храме.
На православном календаре, который висел у Софии в спальне, красным фломастером было отмечено 8 сентября. «Билеты для Миши и Аси» – выведено каллиграфическим почерком. Ася поняла, что София заказала им билеты на концерт церковного хора. Сама София уже не могла высидеть в зале несколько часов, но поход в храм на встречу с великой святыней даже не обсуждался, София приползла бы туда даже мертвой.
Как только подъехали к храму, она ожила. Просидела в инвалидной коляске всю службу, приложилась к великой святыне и с радостью приняла предложение отобедать в трапезной с гостями из Москвы. Ася ненадолго оставила Софию под присмотром милой девушки из сестричества, а сама вышла на улицу позвонить Мише и предупредить, что задерживается. Добавила, что София держится молодцом, даже, можно сказать, разгулялась. Но когда Ася вернулась, Софию как подменили. Возбужденным шепотом она попросила: «Едем домой немедленно! Что они себе позволяют!» Прощаясь с батюшкой, вдруг горько заплакала. Асе пришлось ее увезти.
По дороге домой София не произнесла ни слова и, только когда Ася помогла ей перебраться из кресла в постель, немного пришла в себя. Вызвать врача она наотрез отказалась. Испугавшись, Ася позвонила Мише. Бросив все дела, он тут же приехал. Увидев его озабоченное лицо, София сказала:
– Успокойся, я еще не умираю, иначе вместо тебя тут стоял бы священник, но и жить особо не хочется.
– София, дорогая, да что же случилось? – спросила Ася. – Я ведь только минут на десять вышла. Кто вас так обидел?
София с трудом приподнялась на подушках, ее глаза заблестели.
– Сижу я в трапезной в кресле своем, а он мимо меня пробегает, шустрый такой, в рясе, лет тридцати, с бороденкой реденькой. Я ему: «С праздником!», он мне: «И вас». Думаю, дай-ка спрошу, откуда приехал, наших ведь всех знаю. Он отвечает: «Из Москвы, с делегацией. У вас ко мне вопросы?» Я отвечаю, что вопросов нет, а вот поговорить хочется. Он весь как на иголках и отшивает меня, мол, нет времени тут с вами разговаривать, сейчас банкет начнется, а на столах еще водки нет. Я дар речи потеряла – водку в храм! Хвать его за руку и отчитываю. Он притих, говорит, что приказали, что сейчас посольские приедут, отцепись, мол, старуха…
– Так и сказал? – охнула Ася.
– Нет, старухой не обзывал, врать не буду, но спрашивает: «Женщина, что вы, собственно, хотите знать?» Дорогие мои, вы когда-нибудь слышали такое обращение – «женщина»?
 
Ася и Миша расхохотались.
– Чего смеетесь? – посуровела София. – Это же неприлично. Я ему в ответ, специально так, с издевкой: «Мужчина, что вы думаете насчет того, что самодержавие и престолонаследие на Руси суть божественное явление? Династию Романовых уничтожили, а красные цари все норовят на их место забраться, и все они плохо кончат, заслужив кару Небесную». А он мне: «Отстали вы, бабушка, нет больше царей в России. Президенты у нас, не Романовы, так другие, дело большое…» – и убежал. Вы понимаете, какой цинизм! Получается, что их Церковь согласна объявить самодержцем любого самозванца, и мы с ними теперь заодно.
Миша вздохнул и спросил Софию:
– А вы, случайно, не заметили у него погоны под рясой? Не похож он на священнослужителя. Служба у него другая, в другом ведомстве. Насчет царей, это он прав: что Романовы, что не Романовы нашему народу по барабану, было бы перед кем лоб расшибать. Да хоть как назови: генсек, вождь или президент, – результат один, в генах заложенный. Кстати, ваши Романовы с вашей Церковью не последнюю роль в этом сыграли. И что в сухом остатке? Раб Божий, которого они зомбировали страхом и обещаниями Царства Небесного, в один момент восстал, вопя дурным голосом: «Мы не рабы, рабы не мы!», разнося в щепки вековые устои. Как же так случилось, что христианская идея всеобщей любви и милосердия не сработала и оказалась утопией в сознании большинства? Куда привлекательнее звучало: «Грабь награбленное» и «Кто не с нами – тот против нас!». Ваш распятый парень ошибался, предполагая, что животные инстинкты и стадные рефлексы Homo sapiens будут когда-нибудь успешно коррелироваться при помощи душеспасительных теорий.
– Не богохульствуй, – печально сказала вконец ослабевшая София. – Поверь, быть настоящим христианином очень нелегко. Давно живу, а по жизни встречала таких людей мало. Знаешь, что их отличает? Удивительная способность сострадать, принимая чужую беду как свою. Собственно, у них даже нет такого слова – «чужой». Даже к иноверцу, как бы тот ни относился к Христу, абсолютная терпимость. Ведь не человек судит, а Бог. Все беды от безбожия. Твой атеизм – тоже религия: веришь, что Бога нет. Веришь, а знать не знаешь.
– Правда, что не знаю, но допускаю, а узнаю – поверю.
– Вот, вот, – сказала София. – А всего знать невозможно и не положено. Эка гордыня проклятая! Тем прародители и согрешили, что захотели все знать.
– Значит, они и есть первые атеисты. А чем нет? Опыт с яблоком удался и привел к офигительному результату: мир, оказывается, познаваем, и цель познания – законы его сотворения.
– Так ты не отрицаешь сотворение, а значит, и Божественный замысел?
– София, дорогая, я человек науки, и моя Святая Троица – это Гипотеза, Эксперимент и Доказательство, но в начале всего должна быть Идея. Возможно, она и есть Бог.
София задумалась и вдруг резко сменила тему:
– Говорят, сегодня в России церквей все больше и больше, и людей в них тоже. Даже начальники большие всю службу стоят, и президент вместе с ними.
– Молодцы, что стоят. Чего не постоять, если за это по башке не дадут. Оно, конечно, после закона о религии, который еще при Горбачеве вышел, теперь никаких гонений: двери открыты, иди молись, сколько хочешь. Только боюсь, скоро начнется охота на ведьм – на атеистов то бишь.
– Двери открыты, это правда, но идолов же не вынесли, потому и не ведают, что творят. А напомни-ка мне, он твой тезка был, Горбачев?
– Да, Михаил Сергеевич.
– Ну, храни его Господь. А своего первенца, если мальчик родится, Михаилом назовите. Имя это особенное для России, с него Романовы начались, и означает оно: «Богу подобный».
– Да как сказать… Проклинает нынче народ Горбачева, что империю советскую развалил, да и Романовы как-то подкачали, – усмехнулся Миша. – Выходит, непруха России с Михаилами.
– А ты не торопись, на все Божья воля. Если Создатель это допустил, значит, так надо. Ни один волос не упадет с головы без ведома Его. Придет и другое время. Устала я, ребятки. Идите домой. Сиделку вызову, через минуту будет.