1917: Государь революции

– Каким ветром вы здесь, штабс-капитан?

Мостовский бодро отрапортовал:

– Получил предписание о переводе в 1-ю особую пехотную бригаду Русского экспедиционного корпуса, ваше высокопревосходительство!

– А, и вас тоже того… – старик усмехнулся каким-то своим мыслям. – Такова благодарность высочайших особ, штабс-капитан, такова их благодарность…

Мостовский не счел нужным комментировать данное утверждение, предпочтя промолчать.

Но старик явно расслабился. Он вдруг благожелательно указал на стул с другой стороны столика, за которым сидел.

– Присаживайтесь, штабс-капитан, присаживайтесь. На нас и так уже косятся.

Тот присел на краешек стула и бросил короткий взгляд на бутылку вина на столе. Вина там осталось немного, впрочем, судя по состоянию человека с бородой, эта бутылка, видимо, была уже не первой.

– Гарсон! Еще бутылку и бокал моему гостю!

Официант мгновенно испарился, и через короткое время перед Мостовским уже наполнялся бокал.

Генерал пригубил и скривился.

– Гадость! И водки у них нет…

Александр Петрович вновь счел за благо промолчать. Впрочем, генерал и не нуждался в собеседниках, поскольку говорил сам.

– Вот такая вот у них там благодарность… – старик неопределенно махнул куда-то вверх и в сторону востока. – Что один, что второй… Да и третий не лучше бы был, попомните мое слово, штабс-капитан. Вот меня взять, служил верой и правдой, и что взамен? Я победил в Галицийской битве! Я захватил пятьдесят тысяч пленных! Да, а потом еще семьдесят тысяч. Семьдесят тысяч, да. И что взамен? Что взамен, я вас спрашиваю? Снимают с главнокомандующего фронтом и садят на мое место этого выскочку Брусилова! А меня, меня, заслуженного человека, победоносного полководца, отправляют состоять при Особе, словно я ни на что больше не способен! Этот выскочка Брусилов просто смеялся мне в глаза, когда прибыл принимать фронт! За мои победы меня в ссылку! В ссылку, тем более обидную, что вместо побед, я теперь должен был быть шутом гороховым при государе! Ни власти, ни почета, ни славы, словно гимназист, словно юнкер какой-то. Если бы не государыня, то совсем бы забыли старика…

Генерал отпил из бокала.

– Брусилов, Алексеев, Рузский, не давший мне одержать блистательную победу под Варшавой, все они смеялись надо мной, насмехались прямо в лицо, иронично шептались прямо за моей спиной во время моих докладов императору. И сам государь не ценил, не отблагодарил, не дал настоящего дела, выставил на посмешище, на постоянное посмешище перед этими!

Старик стукнул по столу кулаком.

– И вот, когда появилась возможность отомстить, отыграться за все, я не стал колебаться, – он огладил свою роскошную бороду и самодовольно усмехнулся. – Знаете, штабс-капитан, когда Алексеев получил свою пулю, когда арестовывали Рузского, я был почти счастлив. И когда на престол взошел новый император, я думал, что все, кончились дни моей опалы, что наступил мой час. И что я получил взамен? Взамен на то, что именно я фактически усадил его на престол? Даже Тимановский произведен в генералы и стал командиром полка лейб-гвардии, а ведь он лишь выполнял мои приказы! А что получил я? Ничего. НИ-ЧЕ-ГО! – Нараспев повторил генерал и нехорошо усмехнулся. – Именно что ничего! Пост главнокомандующего Петроградским военным округом? Так на этот пост меня назначил еще Николай! И вот когда я увидел, что пост верховного главнокомандующего отдают этому несносному Гурко, а пост военного министра отдают Александру Михайловичу, когда я увидел, что даже на освободившуюся должность главкосева, вместо Рузского, меня также не собираются назначать, то тут уж я все понял! Благодарность! Такая вот у них благодарность! Попользоваться и выбросить на помойку! Зависть и черная неблагодарность! Брусиловский прорыв! А ведь это мои войска! Меня сняли, чтобы отдать всю славу этому выскочке! Мои! Именно мои войска подавили мятеж и даровали престол Михаилу! А что взамен? Что взамен, я вас спрашиваю!

Иванов буквально рычал. Ноздри его раздувались, руки подрагивали, борода всклокоченными прядями торчала в разные стороны. Он судорожно выпил бокал до дна, и с опаской подошедший гарсон аккуратно вновь наполнил его. Но не успел он отойти, как генерал вновь осушил сосуд и требовательно уставился на официанта. Тот, словно под взглядом удава, вновь поднес бутылку к бокалу.

– Или вот вы, штабс-капитан! – старик указал на сидящего напротив Мостовского. – Вот вы, рисковали жизнью, спасали Михаила из-под ареста, вы один из главных участников мятежа, который привел его к власти, что вы получили взамен? Благодарность? Да вас просто отправили с глаз долой подальше! Вы знаете, куда вас отправили? На смерть! Вы слышали о предстоящем наступлении Нивеля? Вот ваша 1-я особая бригада и пойдет в наступление в первых рядах! Вы боевой офицер, и вы знаете, что это значит. Это взамен благодарности? Это благодарность, я вас спрашиваю? Нет, я не согласен с такой благодарностью! Покорнейше благодарю!

Генерал вновь осушил бокал. Дождавшись, пока гарсон нальет и уберется с глаз долой, Иванов продолжил, уже заметно захмелев:

– Нет, так нельзя. Нельзя так вместо благодарности. Я еще в русско-турецкую кровь проливал. И в русско-японскую тоже. И в эту войну. Три войны! Три! Где благодарность? Я императора на престол посадил, где она, благодарность, будь она трижды проклята! Нет ее! Нет.

Новый бокал расстался со своим содержимым.

– Пошел вон! – вдруг заорал Иванов на подбежавшего было гарсона. – Подслушивает, мерзавец…

Генерал наклонился к Мостовскому и громко зашептал, постоянно сбиваясь с мысли:

– Штабс-капитан, мы с вами товарищи по несчастью. И мы должны держаться вместе. У меня есть друзья тут в Париже… Я же когда того… сразу в посольство… да… Все не просто так! Благодарность, да… О! Я им много тогда рассказал… И сейчас тоже того… много рассказываю… Очень… Но где благодарность? Что взамен? Мерзавцы!

Иванов вскочил с места, опрокинув стул, и, пошатнувшись, проорал:

– Мерзавец! Счет!

И попытался усесться на валяющийся стул.

Мостовский подскочил и, подхватив под руки генерала, бережно усадил его на стоящий за соседним столиком стул.

Старик благожелательно посмотрел на «собеседника» и отечески похлопал его по щеке.

– Эх, штабс-капитан, штабс-капитан… Дурак ты, штабс-капитан… Бежать тебе надо, вот что я тебе скажу…

– Ваше высокопревосходительство, – Мостовский впервые подал голос с момента начала «разговора», – вы очень устали, вам отдохнуть нужно.

Генерал изобразил задумчивость и пьяно кивнул.

– Да, устал я, – после чего добавил, ни к кому не обращаясь: – Такая вот благодарность взамен…

– Ваше высокопревосходительство, позвольте отвезти вас домой. Сейчас вызову такси.

Иванов поднял голову, совершенно осоловело взглянул.

– Такси? Пожалуй… Извольте, голубчик… Этим мерзавцам нельзя верить!


Мостовский помог подняться генералу и повел его к выходу. Рассчитавшись с гарсоном, к Иванову с другой стороны подошел еще один человек и помог сесть в машину. Затем, захлопнув дверь за Мостовским, сел за руль.

– Нарезался, вашвысокородь? – спросил Урядный, покосившись на спящего генерала.

– Не то слово, – усмехнулся Мостовский. – Давай, братец, в посольство.

– Это мы могем, не извольте сумлеваться!

– Слушай, братец, – вдруг поинтересовался имперский комиссар, – все хочу у тебя спросить, ты же и по-русски говоришь не приведи Господь, откуда ж ты французский знаешь-то?

Урядный пожал плечами.

– Дык, мамка-то моя была горничной у барыни, ну и чтоб барчуку, значиться, веселей было учиться, меня ему в компанию определили. А поскоку барчука драть розгами воспрещалось, то учитель, значиться, на мне за нас двоих-то и того, отыгрывался. Драл пошто зря, ну и за каждую ошибку, значиться, тоже драл. Вот науки свои мне аккурат и вбил, вот.

Мостовский рассмеялся.

– Мальчик для битья, значит! А что ж он тебе русский язык не вбил как следует?

– Ну, дык, он его нам и не преподавал, он другие науки преподавал. А русскому языку барчука другой учил, а он меня, значиться, не драл розгами.

Урядный помолчал, а затем добавил вдруг:

– Мы, вашвысокородь, еще в англицком могем, ежели что.

– Да ты кладезь знаний! – Мостовский хитро посмотрел на Урядного. – А ты точно из крестьян или темнишь что-то?

Тот насупился.

– Ладно, не обижайся. Вот мы и приехали.

Выгрузив ценный груз и раздав указания, имперский комиссар повернулся к Урядному.

– Вот и все. Прошло тихо и гладко. Зря посол так нервничал. А ты молодец, быстро генерала нашел.

Урядный пожал плечами.

– Дык, ничего хитрого. Полковник указал примерный район. Я иду, а он сидит.

– Везучий ты, шельмец. Замолвлю за тебя словечко перед государем!

Унтер вытянулся:

– Рады стараться, ваше высокоблагородие!





Глава VI. Выбор будущего




Москва. Кремль. Собор Спаса преображения на бору.

18 (31) марта 1917 года

Лишь потрескивание свечей нарушало тишину древнего храма, и лишь свет свечей немного рассеивал тот полумрак, который не в силах был рассеять естественный свет, поступающий из узких маленьких окон.

Зажатый со всех сторон высокими корпусами Большого Кремлевского и Теремного дворцов, собор казался маленьким и словно игрушечным. Впрочем, домовой храм многих поколений русских правителей повидал за свои шесть с лишком веков всякое. Построенный, по преданию, первым московским Рюриковичем, видел он и величие великокняжеской усыпальницы, и упадок запустения во времена Тохтамыша и Наполеона, познал разрушения, пожары, поджоги и перестройки. Видел он и пышность торжественных богослужений, и многолетнюю тишину забвения. К счастью, сноса 1931 года он еще не видел и, надеюсь, не увидит.

Вероятно, мои предшественники точно так же стояли здесь. Возможно, они истово молились, возможно, просто размышляли в тишине. Стоял и я.

По моему приказу в собор никого не пускали. Службы не было. Тут вообще никого не было. Только я и древние образа, взирающие на меня со всех сторон. Какую ношу ты взвалил на себя, человечек? По плечу ли тебе сия ноша? Сдюжишь ли? Не облажаешься?

Впрочем, про «облажаешься» это я уже от себя добавил. Потому как предстояло мне сделать выбор, от которого зависело будущее, и лучшего места для размышлений найти мне было трудно.

А терзал мою душу непростой выбор: когда мне официально объявлять об одностороннем прекращении Россией любых наступательных действий на любых фронтах на ближайшие сто дней. Что бы я там кому ни говорил, но пока все это были лишь лозунги и пустые разговоры, которые ни на что не влияли и ни к чему не обязывали. Объявляя же «100 дней для мира», я переворачивал всю историю с ног на голову.

Нет, разумеется, мое воцарение уже изменило ход истории, но пока это касается лишь России, да и то пока лишь косвенным образом. Ход войны пока никак не изменился, и, в теории, у меня до сих пор сохраняется возможность не предпринимать никаких резких движений на внешнем направлении, пустить все идти своим чередом, спокойно воюя еще год-полтора, с тем, чтобы в том самом вагоне в Компьенском лесу были и русские представители. Ну, погибнет при этом дополнительно пара-тройка миллионов моих подданных, но так на то и война. Многие, типа Кирилла Владимировича, считают такую убыль «ртов» благом для страны.

Но этот, по-своему соблазнительный вариант я отбросил, не веря в то, что России просто так удастся занять свое место за столом победителей. Если уж «союзники» взялись нас топить, то они это будут делать и дальше, и у нас есть только два варианта: или, поджав хвост, надеяться на то, что нас допустят «в приличную компанию», заранее соглашаясь на все унижения и обманы при дележе пирога, или же сломать господам всю игру и заставить их играть по нашим правилам.

И лучшего момента, чем наступление Нивеля, мне было трудно себе представить. Катастрофа на Западном фронте была России однозначно на руку. И для усиления эффекта этой катастрофы были все средства хороши. И «100 дней для мира» были как раз одним из таких средств. Но проблема заключалась в том, что под удар мог попасть Русский экспедиционный корпус во Франции, как, впрочем, и Экспедиционный корпус на Балканах. В основном, конечно, во Франции, где все могло принять самые неприятные формы. Могли погибнуть мои солдаты.