Дела Разбойного Приказа-6королев Тюдора. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)
Некоторое время Екатерина боролась с собой, но потом приняла решение. Она должна нарушить запрет Генриха на общение с Марией и доверить Шапуи передачу ей письма. Она написала:
Дочь моя,
сегодня до меня дошли известия о том, что пришло время, когда всемогущий Господь начнет Вас испытывать. Будьте уверены, Он не заставит Вас страдать до полного изнеможения, если Вы возьмете на себя труд не грешить против Него. Слушайтесь своего отца-короля во всем, за исключением того, что ставит под угрозу Вашу душу. Я уверена, все закончится хорошо, и даже лучше, чем Вы можете желать. Уповаю на Господа, моя благочестивая дочь, чтобы Вы знали, с каким любящим сердцем пишу я Вам это письмо. Вам придется начать, а я последую Вашему примеру. Эту клятву я ни в грош не ставлю. Когда они сделают все, на что способны, тогда ситуация исправится. Прошу Вас, передайте привет моей доброй леди Солсбери, я прошу ее не падать духом, потому что мы не попадем в Царствие Небесное иным путем, кроме как через страдания. Дочь моя, не трудитесь писать ко мне. Если я смогу, напишу Вам сама.
Дай Бог, чтобы Мария поняла, сколько чувства вложено в эти слова.
Когда Элиза ушла с письмом, Екатерина опустилась на колени, заткнув рот кулаком. Была ли хоть когда-либо мать поставлена в такие ужасные условия? Ведь она только что посоветовала Марии поступать по чести, в соответствии с велениями совести, и тем толкнула свое дитя на муки.
Мария отказалась давать клятву. Она сказала, что не отречется от титула принцессы. Екатерину мутило от беспокойства при мысли о том, что Генрих – или, скорее, Анна – может сделать с ее дочерью; она занемогла. Страдая от неровного сердцебиения, приступов головокружения и раздражающего кашля, она слегла в постель.
Ее доктора выглядели озабоченными. Совещались они за порогом комнаты, а у постели Екатерины изо всех сил уверяли ее в скором выздоровлении. Самочувствие пациентки не давало поводов надеяться на это. Она была так слаба, так истерзана тревогами.
– Мадам, вы должны успокоиться, – увещевал ее духовник. – Принцесса – в руках Божьих, а вы должны выздоравливать.
Элиза побуждала ее есть, хотя аппетита не было. «Хорошо, что моим людям разрешают ходить на рынок», – рассуждала сама с собой Екатерина: в последнее время качество пищи с кухни заметно ухудшилось. Было это связано с небрежением или с неприязнью, она не могла сказать. Сэр Эдмунд и сэр Эдвард редко заглядывали в ее покои, и то лишь с очередным сообщением. Она, конечно, не отвечала, потому что они не называли ее королевой, но, когда Екатерина лежала больная, сэр Эдвард просунул голову в дверь и пожелал ей здоровья. Даже он, увидев ее, принял озабоченный вид.
Екатерина приказала подать зеркало и пришла в ужас. Она стала призраком прежней себя: бледное лицо, седые волосы, обвисшая кожа на щеках.
– Уберите это, – сказала она.
Екатерина заставляла себя есть, потому что должна была встать на ноги. Она должна жить ради Марии.
Собравшись с силами, она написала Шапуи: «Пожалуйста, приезжайте…»
– Мадам, мадам! Взгляните! – Элиза и Бланш стояли у окна. Элиза едва не прыгала от восторга. – Там, за стеной, мужчины в ливреях испанского посла, они машут нам.
Девушки помахали в ответ.
Екатерина с трудом села в постели. Неужели это он? Неужели это Шапуи?
– Помогите мне встать.
Но когда ее подняли на ноги, она ощутила такую слабость, что пришлось снова лечь. Удобно устроив Екатерину, дамы поспешили вернуться к окну.
Он едет. Екатерина знала, что он это сделает, презрев запреты короля и черного паука Кромвеля, который засел в центре паутины и завлекает в нее всякого, кто проявит неосторожность. Сегодня Шапуи будет здесь, и она сможет выговориться, снять с себя ношу, рассказать обо всех проблемах и доверить ему то, что не смела изложить на бумаге, и он что-нибудь сделает для безопасности Марии. Тем временем ее дамы продолжали махать и перекрикиваться с мужчинами внизу, а местные жители высыпали на улицу и обнимали приезжих с таким восторгом и радостью, будто сам Мессия спустился на землю.
Однако Шапуи не появился, постепенно толпа рассеялась, и люди посла удалились. В эту ночь Екатерина чувствовала себя так плохо, что боялась умереть.
В своем следующем письме Шапуи объяснил, что пошло не так. Он пытался увидеться с ней. Встревоженный ее срочным посланием и сообщениями о плохом самочувствии, он неоднократно просил разрешения повидаться с ней, но король и Кромвель всякий раз отказывали. «Его величество выразил опасение, что я только укреплю Вас в Вашем упорстве или что мы сплетем интригу и Вы с принцессой решитесь бежать за границу. Но я продолжал настаивать, говоря, что хочу только утешить Вас по мере сил, и наконец его милость разрешил мне ехать при условии, что я не стану обсуждать политику».
Посол немедленно тронулся в путь, но всего в пяти милях от Кимболтона его догнал гонец короля и приказал немедленно вернуться ко двору. «Можете представить, в какое негодование это привело меня, – писал Шапуи. – Я сказал мастеру Кромвелю, что почел бы за более уважительное отношение к себе, если бы король дал мне знать о своих намерениях до того, как я покинул Лондон. А он ответил только, что в будущем мне не будет позволено посещать Ваше Высочество».
Екатерина отложила письмо и постаралась сдержать слезы. Он ехал к ней, этот милый, добрый человек; он был уже почти здесь. Если бы только гонец не нашел его! Какой отрадой для нее стала бы встреча с Шапуи!
В конце июля погода стояла прекрасная, теплая и солнечная. Легкий ветерок мягко шевелил занавески. «В такие дни и на душе хорошо», – думала Екатерина, признавая, что и самочувствие ее немного улучшилось. Вскоре она начала вставать с постели и сидеть на стуле, а через неделю доктора предложили перенести его под какой-нибудь навес в саду под ее окном, чтобы она могла наслаждаться свежим воздухом. Это ускорит выздоровление.
– Я спрошу разрешения, мадам, – сказал доктор де ла Саа.
Он знал: сама Екатерина ни за что не станет делать этого.
Последовал ответ: «нет».
– Они говорят, когда ваша милость будет готова, чтобы к ней обращались с положенным титулом, тогда вы сможете выходить куда захотите.
Вид у доброго доктора был сердитый.
Это было мелко и жестоко. Лорд Маунтжой тоже так считал.
– Я готов был бы в знак протеста вновь подать в отставку, потому что такая служба мне отвратительна, – сказал он, – но ее не примут, и к тому же мне неприятно оставлять вас на милость этих безразличных ко всему тюремщиков. – Он кивком указал в сторону северного крыла. – Я не потерплю дурного обращения с вами.
– Мой дорогой друг, я благодарю вас за верную службу. – Екатерина протянула ему руку – руку королевы.
Маунтжой встал на колени, скрипя суставами и пыхтя от напряжения, и с чувством поцеловал ее.
– Я буду служить вам до конца моих дней, ваша милость, – поклялся он.
«Все это очень странно, – думала Екатерина. – По словам Шапуи, у Леди таки не будет ребенка. Но она ведь была беременна, разве нет? Не так-то просто притворяться столько времени. Когда впервые огласили новость? Весной? И очевидно, ребенок должен был родиться в августе». Леди была в положении, это не вызывало сомнений.
Потом постепенно открылась правда. Ребенок родился мертвым, и эту историю сохранили в тайне.
Легко понять почему. Генриху нужно было доказать всему миру, что Господь улыбается его союзу с Анной. Рождение сына подтвердило бы его правоту. Но Екатерине, да и всем остальным наверняка тоже, было ясно как день, что дочь, а следом мертвый ребенок – вероятно, сын, иначе к чему такая секретность? – означали только одно: Господь недоволен. Вопрос состоял лишь в том, когда Генрих прозреет и придет в чувство?