Дела Разбойного Приказа-6королев Тюдора. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

Она сидела рядом с Мод, растирала ей руки и хотела только одного: чтобы ее подруга поправилась. Мод еще не исполнилось сорока – слишком рано умирать, дети еще нуждались в ней. Самой Екатерине она была необходима! Мод очень беспокоилась о своей даровитой дочери Кейт: ей было девятнадцать и муж ее тяжело болел. Младшая дочь Анна сидела по другую сторону кровати и плакала от страха, что мать может умереть. Анна часто намекала, что скучает по двору и придворным развлечениям и хотела бы вернуться туда, но сейчас у нее не было других желаний, кроме как быть со своей матерью.
В первый день декабря Екатерина вошла в комнату Мод справиться о ее самочувствии и нашла Анну Парр рыдающей над телом.
– О мадам, она умерла! – Анна положила голову на грудь покойницы и горько заплакала. – О мама, мама!
Екатерина перекрестилась:
– Мое дорогое дитя… – Она подняла Анну и заключила ее в объятия.
Какая трагедия для бедной девочки – потерять мать в таком нежном возрасте. Анна была не намного старше Марии.
– Она не узнавала меня, – плакала Анна. – Я пыталась разбудить ее и поговорить с ней, но потом заметила, что у нее глаза открыты и она не дышит.
Девочка разрыдалась еще сильнее.
Екатерина погладила ее по волосам и заставила встать рядом с собой на колени у постели. Взяла безжизненную руку Мод:
– Благословенная Матерь Божья, помолись за нее. Святая Мария, Матерь Божья, помолись за нас, грешных, сейчас и в час нашей смерти…
Анна присоединилась к молитве, тем временем другие фрейлины заполнили комнату. Каждая молча становилась на колени и начинала молиться.
Когда Екатерина наконец поднялась и сложила руки крестом на груди Мод, Анна запричитала:
– О матушка, моя матушка! Что мне теперь делать?
– Ты пойдешь со мной и выпьешь вина, чтобы успокоиться. – Екатерина почувствовала, что у нее самой дрожит голос.
Мод была ее давней подругой, и она не могла представить себе мир без нее. Выводя плачущую Анну из комнаты, Екатерина обернулась и взглянула на неподвижную фигуру на постели. «Нам всем будет ее очень не хватать», – подумала она.
Император, сообщал Шапуи, пытается заставить папу отлучить Генриха от Церкви, надеясь, что это приведет его в чувство. Екатерина была потрясена до глубины души. На этот раз Карл зашел слишком далеко! Она никогда не рассчитывала на такой поворот событий, какими бы благими намерениями он ни был вызван, и не пожелала бы столь ужасной участи своему супругу. На этот раз она была рада, что Климент не хотел бросать вызов Генриху, и решила воспротивиться его действиям по наущению императора.
«Леди заправляет всем», – писал Шапуи. Он слышал от венецианского посла, что недавно в Лондоне, когда Анна обедала в доме на берегу Темзы, произошел неприятный случай. По городу разлетелись слухи, что она там, мигом собралась толпа из семи или восьми тысяч женщин, а также переодетых женщинами мужчин, и они пытались захватить госпожу Анну. «Если бы она не сбежала на свою барку и не переправилась на другую сторону реки, то могла бы пасть жертвой их гнева».
– Это решило бы множество проблем! – съязвила Мария. – И стало бы счастливым избавлением!
– Я никому бы такого не пожелала, – сказала Екатерина, – но мне бы хотелось, чтобы леди Анна удалилась или чтобы король устал от нее. Если бы он освободился из ловушки, в которую его поймали, то признал бы, что Господь вернул ему здравомыслие. Я знаю, Генрих сделал бы это. Но она и ее друзья подстрекают его, как быка на арене.
Екатерине казалось, что терпение ее закончилось. Иногда она подумывала бросить все и уйти в монастырь. Сказать по правде, она была бы рада сбежать из этого злосчастного мира и обрести покой и безмятежность. Но у нее была Мария, и ей приходилось отстаивать права дочери. А что, если она примет обеты, а потом папа признает ее брак законным? Что бы ни совершил Генрих, ни раскол, причиной которого он стал, ни его слепая страсть к Анне, ни принятые по его настоянию законы, не разрушали убежденность Екатерины, что, несмотря на все свое бахвальство и угрозы, ее супруг в душе остается добрым сыном Церкви и благоприятное решение Рима приведет его в чувство. И она должна быть готова к приходу этого дня.
 
– Если бы только его святейшество избавил нас от этого мучения! – со вздохом сказала она. – Я не понимаю, в чем сложность, и должна признаться, что он меня удивляет. Как он может допускать, чтобы столь скандальное дело так долго оставалось неразрешенным? Его поведение ранит меня в самое сердце.
Рождество было испорчено, праздновали его торжественно, но без живости и веселья. Шапуи передавал, что в Гринвиче дела обстояли так же. «Все говорят, веселья не получилось, потому что не было ни вашей милости, ни ваших фрейлин».
Екатерина провела праздники в тоске по Генриху, к тому же она очень хотела видеть Марию, но Генрих распорядился, чтобы дочь проводила Рождество в Бьюли, собственной резиденции. Екатерине стало ясно: король намеренно держит ее в разлуке с Марией, не заботясь о чувствах дочери. «Он боится, что я могу настроить ее против него! – думала Екатерина. – Но это неразумно, ведь у Марии есть собственные глаза и уши и она пребывает в том возрасте, когда уже сама может составить мнение, что и делает вполне успешно без помощи матери».
Екатерина всегда готовила Генриху новогодние подарки и решила, что этот год не должен стать исключением. Она нарушила бы свой супружеский долг, если бы не послала мужу что-нибудь. Она заказала золотой кубок и отправила его в Гринвич с кротким любовным посланием, против которого у него не могло возникнуть никаких возражений. Но кубок вернулся обратно с приложением короткой записки.
 
Приказываю Вам в будущем не присылать мне никаких подарков, потому что я Вам не муж, и Вам следует это усвоить.
 
Это едва не сломило ее. Но она все равно не смирилась.
В январе, к изумлению и радости Екатерины, Марии разрешили навестить ее в Море. Они не виделись уже полгода, и Екатерина была растрогана, увидев, что ее девочка – той было уже почти шестнадцать – вполне стала женщиной.
Однако взросление наложило на Марию новый тяжелый отпечаток. Для столь юного создания она была слишком серьезна, слишком рассудительна и чересчур озабочена проблемами права и беззакония, а также сущим кошмаром, который творил ее отец. Сердце Екатерины обливалось кровью от боли за дочь. Марию не должны были тяготить такие вещи; в ее возрасте нужно думать об учебе, о красивых нарядах и, возможно, о молодых людях.
Они разговаривали. И как! Даже по ночам Мария появлялась у дверей Екатерины, нуждаясь в утешении и поддержке, и они прижимались друг к другу, лежа на большой кровати. Екатерина знала, что Марии трудно примирить Генриха, каким он был прежде, с Генрихом, каким он стал теперь, и понимала: важно напоминать девочке о том хорошем, что было в отце, и о том, как сильно он ее любил.
Но тут разговор соскальзывал в опасные воды, Мария говорила о своей неистовой ненависти к Анне Болейн, горячо защищала папу и Церковь и бросалась в слезы при мысли о том зле, которое приносят Кромвель, Кранмер и прочие еретики.
– Ш-ш-ш! – унимала ее Екатерина. – Забудьте их. Будем наслаждаться покоем, пока можем быть вместе.
Часами они читали, музицировали, гуляли по зимнему саду и без конца играли в карты у камина.
Екатерина размышляла, что побудило Генриха отправить к ней Марию. Было ли это с его стороны просто неожиданным проявлением доброты, в основном обращенной к Марии? Или его волновало общественное мнение? Наверняка люди тайком корили его за то, что держит в разлуке жену и дочь.
Екатерина знала, что Генриха беспокоит, как бы она не настроила против него дочь, поэтому в беседах с Марией не заикалась о разводе и не высказывала никаких мнений на этот счет, что было совершенно излишним: Мария сделала это за нее, и притом довольно громогласно. Екатерине пришлось предостеречь дочь: пусть следит за тем, что говорит при посторонних. Даже сочувствующим ей друзьям не стоило высказывать критические замечания о короле в столь страстных выражениях.