Дела Разбойного Приказа-6королев Тюдора. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

Маргарет нахмурилась:
– Мадам, я не могу обсуждать такие дела. Я бы только посоветовала вам не ссориться с Уолси. Он может оказаться грозным противником, если его разозлить. Помните, что случилось с Бекингемом.
– Мне этого никогда не забыть. Не беспокойтесь, я буду осторожна.
Но Екатерина знала, каким коварным может быть кардинал. С того дня, когда девять лет назад Генрих бросил завистливый взгляд на великолепие Хэмптон-Корта, он больше никогда не выказывал ревности к обширным владениям Уолси. Однако в последнее время у Екатерины сложилось впечатление, что короля все же начинают беспокоить растущее богатство и непомерная власть кардинала. Генрих теперь уже не тот наивный молодой правитель, которого наставлял Уолси, он стал зрелым мужем в середине четвертого десятка, набрался опыта в управлении государством и осознал свое особое положение. Во время визита в Хэмптон-Корт Генрих впервые отпустил замечание по поводу бьющей в глаза роскоши этого потрясающего дворца.
– Томас, вы затмеваете великолепием своего государя! – воскликнул он, хлопая Уолси по спине.
– Это только кстати, – с видимой неловкостью поспешил ответить кардинал, – что слуга вашего величества является отражением более яркого великолепия своего короля!
– Правда? – Генрих прищурился. – Скажите мне, какой из моих дворцов великолепнее этого?
Он обвел рукой прекрасные гобелены, вычурный позолоченный лепной фриз с резвящимися херувимами, сверкающее стеклами окно эркера и обилие золотой посуды на буфете.
Уолси начал торопливо превозносить красоты Гринвича и Ричмонда, и больше ничего сказано не было. Однако через неделю Генрих пришел в покои Екатерины, сияя широкой улыбкой и с дарственной на Хэмптон-Корт в руках. Кардинал, без сомнения, понял, что настал миг принести жертву, и преподнес своему господину дворец.
Екатерина усмотрела в этом начало конца Уолси, но она ошиблась. Что бы там ни было, а передача Хэмптон-Корта показала Генриху, как предан ему кардинал, и привязанность короля к старому другу только выросла.
– Был ли хоть один король так благословлен слугами? – повторял Генрих.
Уолси не прогадал.
Кардинал пришел к Екатерине – весь шуршание красной мантии и низкопоклонство.
– Мадам, король просил меня помочь вам с руководством для леди Солсбери относительно режима дня, которому будет следовать принцесса в Ладлоу.
Не дожидаясь приглашения, он сел за стол и достал из толстой кожаной сумы, которую всегда носил с собой, бумагу, перо и чернила.
Екатерина обуздала свои чувства. Она была матерью Марии, и ей решать, что хорошо для дочери.
– Относительно этого предмета, господин мой кардинал, я бы хотела, чтобы леди Солсбери обратила самое чуткое внимание на достойное образование принцессы и воспитание добродетелей. Мы с леди Солсбери придерживаемся по этому поводу одного мнения, и я расскажу вам о режиме дня. Мы уже обсудили его, осталось лишь занести на бумагу. Вы сделаете это?
– Я бы посоветовал… – Уолси нахмурился.
– В этом нет необходимости, – перебила его Екатерина. – Все уже решено. Принцесса будет много времени проводить на свежем воздухе и гулять в саду, чтобы быть здоровой и не скучать. Она будет заниматься музыкой, но не слишком долго, дабы не утомляться, а также продолжит изучение латыни и французского, однако уроки не должны быть изнурительными. Мария любит танцевать, и у нее должно хватать времени на это.
Уолси начал делать записи своим корявым почерком. Екатерина ждала, пока кончик пера не перестанет скрипеть, и старалась припомнить все то множество распоряжений, которые отдала по поводу Марии за прошедшие годы, считая само собой разумеющимся, что и дальше будет продолжать следить за ее воспитанием. Теперь Екатерина теряла влияние на жизнь дочери. И как же ей будет этого не хватать! Чрезвычайно важно было сделать так, чтобы ее дитя и в разлуке с ней ни в чем не нуждалось.
– Что касается пищи, пусть она будет простой, хорошо приготовленной, подается под приятную беседу и в достойной манере. Ее комнаты, одежда и все прочие вещи должны содержаться в чистоте и порядке, как подобает такой высокочтимой принцессе. Нигде рядом с ней не должно быть нечистых запахов, и ее слуги обязаны вести себя благоразумно, добродетельно и смиренно, обращаться к принцессе почтительно и скромно.
 
Екатерина решила, что позаботилась обо всем. Наверняка вспомнится что-нибудь еще, но тогда она сможет написать Маргарет, и ее пожелания, несомненно, будут безропотно приняты к исполнению. Мнением Уолси о своих распоряжениях она не поинтересовалась. Это ее дело, и кардинал здесь лишь для того, чтобы изложить ее указания на письме.
– Это все, господин мой кардинал, – заключила она.
В конце августа все было готово для переезда Марии из Ричмонда в Ладлоу. Генрих и Екатерина провожали дочь верхом до королевского охотничьего домика в Кингс-Лэнгли в Хартфордшире и там распрощались с ней. Екатерина страшилась этого момента – как бы не устроить сцену и не разреветься на глазах у всех. Но когда настала ее очередь в последний раз заключить Марию в объятия, она, видя радостное возбуждение дочери, предвкушавшей это новое, взрослое приключение, приободрилась, заставила себя улыбнуться и от души благословила ее. Потом Екатерина стояла рядом с Генрихом и следила за тем, как длинный кортеж трогается в путь на запад; она не сводила с него глаз, пока носилки с бесценным грузом не скрылись из виду на утопавшей в листве проезжей дороге.
Теперь от нее потребуется проявить стойкость. Это ведь ненадолго. До Рождества всего четыре месяца, а тогда Генрих наверняка призовет Марию ко двору. Всего каких-то пятнадцать недель. Она сможет вынести это.
В тот вечер за ужином в Кингс-Лэнгли Екатерина начала прощупывать тему:
– Мария ведь приедет ко двору в Рождество, да?
– Нет, Кейт, будет еще слишком рано, – твердо ответил Генрих. – Это только расстроит ее.
– Генрих, она уехала три часа назад, а мне уже трудно переносить разлуку. Мария – дитя, и ей нужна мать. Позвольте ей приехать на Рождество, прошу вас! – Екатерина слышала отчаянные нотки в своем голосе.
– Кейт, она принцесса и наследница этого королевства. Не может же она вечно цепляться за материнскую юбку, к тому же вам лучше других должно быть известно, что большинство принцесс покидают своих матерей в очень юном возрасте. И многие королевы их больше никогда не видят. Вы должны свыкнуться с этим, как и я смиряюсь. Мария ведь и моя дочь тоже. Но я распоряжусь, чтобы она провела Рождество так же торжественно, как если бы находилась при дворе. Пусть получит все радости этого дня. А мы должны радоваться за нее и научиться давать ей волю.
Екатерина сдалась: было ясно, что дальнейшие споры бесполезны. «Я Терпеливая Гризельда, – подумала она. – Люблю своего мужа, что бы он со мной ни делал, а это наихудший удар из всех, какие он мне наносил. Он забрал у меня дочь, не понимая, какая это мука для меня. И вновь я чувствую, что это сделано в наказание. Я не родила ему сына, а потому лишена всего, что придавало смысл моему существованию, – единственного ребенка, тела мужа, союза, который так много для меня значил, и гордости. При этом я продолжаю любить его».
Генрих собирался на охоту, но Екатерина решила не сопровождать мужа. С его разрешения, которое он дал ей с большой готовностью, она отправилась искать утешения для своей израненной души в аббатство Уоберн. Аббат Роберт и его белые братья приняли королеву сердечно и выделили ей комнату в гостевом доме – просто обставленную, чистую и светлую. К ней примыкала небольшая часовня, и Екатерина много часов провела в молитвах о даровании сил и смирения.
Потом случилось то, чего она боялась: пришло письмо от Маргарет Поул с сообщением о болезни Марии.
Екатерина перестала дышать. Нет! Нет! Этого не может быть, только не сейчас, когда она разлучена с любимой дочерью. Желание проскакать галопом через всю Англию и оказаться рядом с Марией было почти невыносимым и стало утихать, только когда гонец привез известие о том, что принцесса пошла на поправку. Екатерина отправляла Марии письмо за письмом, изливая в этих посланиях свою любовь и тревогу, рассказывая о том, как тяжело переносит ее отсутствие.