Заклятый друг (СИ)
— Замёрзла? — отряхиваю листья, прилипшие к волосам. На её румяных щеках полоска грязи.
Она сейчас похожа на сбежавшего из дома подростка.
Её хочется пригреть. Позаботиться. Научить.
— Когда просто стою — холодно.
— Пойдём домой. Ваня скоро проснётся.
— Ты побудешь с нами?
— Конечно.
Мы идём в сторону дома.
— Я придумала, где хочу провести медовый месяц, — она прижимает свои пальцы к моим, когда я беру её за руку.
— Так, я весь внимания.
— Ты рассказывал, что у тебя остался домик в деревне. Бабушкин.
— Соболева, там туалет на улице, и буржуйка вместо центрального отопления.
— Ты не справишься?
— Справлюсь, конечно. Но…
— Я умею вести хозяйство, я выросла в доме. Там будем только мы втроём. Воздух, грибы, тесные комнатки. Хотя бы пару недель, а?
Понимаю, что она не шутит. Соболева готова уехать со мной в маленький поселковый домик. И ей даже в голову не приходит, что все те наряды, которые она скапливала в гардеробной за время нашего брака, там ей будет негде носить.
Потому что Даша, которая не помнит, почему мы теперь вместе, не нуждается в этих нарядах. И плевать ей на то, кто как на неё посмотрит. Позавидует ли ей. Поставит ли лайк.
Ей не нужны мои деньги. Как и было раньше.
Она просто хочет, чтобы мы были вместе.
— Хорошо. Я завтра съезжу посмотреть дом. Сниму видео. И вечером вернусь, обсудим ещё раз.
— Спасибо, Макс. Я уверена, что нам там будет здорово.
Разуваемся. Доходим до ванной комнаты.
Она останавливается. Поворачивается.
Её лицо словно светится изнутри.
Она смотрит с безграничной добротой.
Как будто ей никогда и не надо было прощать.
— Давай сегодня, — она бодает меня лбом в грудную клетку, снова поднимает взгляд, — давай просто поспим в одной кровати, хорошо?
Даша любила меня.
И если бы я всё не испортил, этот день мог бы стать правдой.
Я снимаю часы и прячу в карман.
И смотрю на неё так, как тогда, в тот вечер.
С пустотелой похотью, оболочка у которой оголённые провода.
И с ненавистью спрашиваю:
— Можно я помогу тебе?
Соболева стоит спиной к двери. Я упираю ладонь рядом с её головой. И толкаю дверь.
Даша тяжело сглатывает. Свистящий вдох затыкает ей горло.
Наклоняюсь к уху. И пока веду ладонью по её бедру, словно задирая платье:
— Ты позволишь мне, Чуточка? Искупать тебя.
63. Макс. Прошлая осень
Лучше бы она не приходила.
Чтобы пережить черноту, нужно хорошенько её прощупать. Каждый квадратный миллиметр черноты.
А светлые вкрапления всё искажают. Даша своим появлением распыляет их на жизненное полотно целиком.
— Ты чего трубку не берёшь? Я же волнуюсь, — она перешагивает порог.
В коротком платье, которое открывает красивые бёдра с углублением между мышцами сбоку. Эта впадина отчётливо проступает, когда Даша наклоняется, чтобы расстегнуть босоножки.
— Не разувайся.
Даша поднимает на меня голову. И смотрит с беспокойством.
Да я и сам прекрасно слышу свой голос. Как эхо. Пустое. И невнятное. Будто слова не человек воспроизвёл, а тень.
Кажется, я сам себя жалею.
Нужно трансформировать жалость в ярость. И направить её на кого-то другого. Ещё живого.
— Там дождь был. Пока дошла от метро, заляпалась, — выворачивает ногу, пытается отряхнуть с тонкой щиколотки присохшую грязь. — Бесполезно. Коля сказал, ты здесь уже второй день зависаешь. И ни с кем не хочешь разговаривать.
— Не соврал.
— Значит, не только меня игноришь?
— Не только.
Она убирает чёлку со лба. Ей неловко. Всматривается в меня. Пытается отыскать хоть микроскопическую трещину, чтобы пробиться через эту глухую стену безразличия моего ко всему, даже к ней.
— Я пришла, чтобы побыть с тобой. Могу просто помолчать. Хорошо?
Трещин нет, но она всё равно пробирается в моё пространство. Затекает в мысли и чувства. Своим этим взглядом, интонацией, и ещё чем-то невидимым. Заставляя верить, что когда-нибудь у меня всё снова будет хорошо.
И я злюсь на неё за это. За способность влиять на меня в лучшую сторону.
— Давай не сегодня, Даш. Давай завтра.
И она добивает меня.
— Я завтра улетаю, Макс. В Перу. Серёжа вернулся раньше… Мы с ним улетаем.
Я готов.
Я сжимаю кулаки.
Чтобы ноут полетел в стену.
Чтобы зеркало разбилось на осколки.
Чтобы кресло проломило ламинат.
Чтобы бронзовая фигура пробила окно.
Я готов…
…запереть Соболеву здесь с собой.
И завтра, когда припрётся её жених, спустить его с лестницы.
Никуда её не отпустить.
…но это ничего не изменит.
Я беспомощен перед тем, чтобы заставить её меня любить.
— Тогда иди к нему. Зачем пришла? Вы не виделись полгода, — отворачиваюсь и иду к креслу. — Наслаждайтесь друг другом! Пока один не предал другого.
Она молча идёт за мной. Немного ждёт. Просто стоит. А я сижу напротив Маринкиного ноута, и застывшее изображение, мешанина из телесных цветов, с него излучает на меня травящие волны. Жжёт кожу на лице хуже открытого огня. Не уничтожая поверхность. А изъедая, как радиация, изнутри.
Даша перемещается по комнате. Тащит тяжёлое кресло из угла ко мне. Скребёт его ножками по полу. Ставит рядом со мной. И садится.
Она не смотрит ни на экран, ни на меня. Сложила руки на коленях. Опустила голову. Пересчитывает пальцы кроткими, рваными движениями.
Я тяжело выдыхаю.
Азарт поделиться с ней всем тем говном, в котором я барахтаюсь, но не тону и не задыхаюсь, возвращает меня к жизни.
— Как Вы относитесь к порнографии, Дарья Васильевна?
Мы встречаемся взглядами. И между нами пробегает ток.
Очень похожий на тот, который часто проскальзывал, когда мы случайно встречались взглядами, пока каждый думал о чём-то своём. И замирали. Просто молча смотрели друг на друга. И от этого становилось немного неловко. Как будто мы невзначай проговорились вслух. Сказали то, что не должны были говорить. Не хотели, чтобы это слышали. Признались в чём-то сокровенном. Она мне. А я — ей.
…в чём-то, что касается только нас двоих.
Сейчас это ток другого рода. Очень опасный. Для неё.
— Никак, — пожимает плечами. — А что?
— Смотрела когда-нибудь? Да что я спрашиваю? Ты же ещё девственница. Или Серёжа уже успел взять обещанное?
— Ты злишься. Это нормально.
— А должен скорбеть. Разве нет?
— Говорят, что такое бывает. Когда близкий тебе человек умирает, ты можешь злиться на него, как будто он тебя бросил. Хотя он, конечно, не виноват в этом. Ну, если речь не о самоубийстве, конечно.
— Ху-е-та.
— Послушай. Твой папа и твоя невеста разбились. Сразу два близких тебе человека. Погибли. В один миг. Может, ты думаешь, что твой папа виноват. Ну, подсознательно. Он неаккуратно вёл машину. Или Марина его отвлекла… Наверное…
— Хуйня это всё! У меня есть железобетонный повод, Дашенька, чтобы злиться. Ненавидеть их обоих. Давай-ка я тебе кое-что покажу.
Щелчок мышки. И изображение на экране оживает.
Комнату заполняют хриплые мужские стоны. Редкие и тяжёлые. Перемежаются с высокими и частыми женскими.
Даша испуганно смотрит на меня. И я вижу, что на её лицо как занавес на сцену, медленно, движимое испорченным механизмом, наползает отчаяние.
— Вот, полюбуйся, — я хватаюсь за подлокотник кресла, в котором сидит Соболева, и притягиваю его максимально близко к себе.
И прижимаю ладони к её лицу. Грубо, так, что она морщится. Заставляю повернуть голову к экрану.
Смотрю туда вместе с ней.
Марина скачет на моём отце. Её лифчик сполз под груди, которые трясутся и подпрыгивают. Она елозит бёдрами по кругу. А его короткие смуглые пальцы вминаются в её белую тонкую кожу на талии.
Меня подташнивает. От этого мезальянса. Молодая и старый. Гладкая и волосатый. Худая и жирный. Моя невеста и мой отец.
Трахаются. Здесь, в этой комнате.