Осколки обсидиана (ЛП)

Масиуин с мрачным выражением лица стоял рядом с циновкой. Я протянул ему окровавленный кусок обсидиана, и Масиуин кивнул в ответ. Из соседней комнаты доносился плач — там находилась жена Наятлана.
— «Четыре» и «дождь», — сказал я, поднимая нефритовую подвеску.
Третья эпоха, сгоревшая в огне насланного богами пожара.
— Как мы и думали, — Масиуин со вздохом опустился рядом со мной на колени, чтобы взглянуть на тело. — Ничего неожиданного, и все же…
— Твои люди присматривали за ним.
— С улицы. Только представь, какой поднялся бы вопль, вздумай я поместить стражников в доме почтенного воина.
— Представляю, — я покачал головой. — Но опасность слишком велика.
Он не ответил.
— Тебе удалось допросить его?
— Удалось. Не сказал бы, что удачно — он всё отрицал.
Я безрадостно рассмеялся:
— Ну конечно. Как и Сеяшочитль.
— Хранительница? Я получил твое сообщение, но…
— Она в этом замешана, — сказал я.
— Это серьезное обвинение, Акатль. Тебе есть чем подкрепить его?
— Нет. Возможно, здесь удастся что-нибудь найти.
Мы обыскали весь дом; вдова помогала нам, показывая короба, в которых покойный держал самое ценное свое имущество. Тщетно.
Последний плетеный короб изнутри был не настолько глубоким, как казался снаружи. Я посмотрел на Масиуина, который держал в руках охапку одежды, и вдвоем мы перевернули короб, вывалив его содержимое на пол.
Под вторым дном обнаружилось множество набросков и бумаг. Дрожащим от горя голосом вдова Наятлана поклялась, что никогда раньше не видела их. Письмена выцвели и утратили четкость.
— Мне нужно время, чтобы изучить бумаги, — сказал я.
Помолчав, Масиуин ответил:
— Возможно, придется передать дело столичным судьям. Я с ним не справляюсь.
— Не стоит. Ты мне нужен.
— Зачем?
— Все четверо мертвы, — объяснил я. — Она выполнила задуманное. Чем дольше мы прождем, тем меньше доказательств у нас останется.
— И что мне теперь делать?
Я посмотрел на верхний листок: на нем был нарисован Тескатлипока, Дымящееся Зеркало, который правил миром людей в Первую эпоху.
— Поставь охрану вокруг дома Сеяшочитль. Пусть за ней внимательно наблюдают.
Мы коротко переговорили с вдовой Наятлана, но она даже не знала, что ее муж был членом культа. Расспросы ни к чему не привели.
* * *
Время между пробуждением и жертвоприношениями в память об очередном усопшем (у меня ведь были и свои обязанности) я потратил на изучение рукописей. Записанные в них заклинания были старыми и такими мощными, что необученные фанатики вряд ли смогли бы воспользоваться ими.
Рядом с одним из заклинаний виднелись пометки, вроде бы пояснения к наложению, но половина глифов отсутствовала, из-за чего остальное почти не поддавалось прочтению. Призыв, возможно, вызов какой-нибудь твари. Хвала богам, у них ничего не вышло. Я готов был поблагодарить за это Сеяшочитль, не будь она такой надменной. Ей уже доводилось убивать невиновных.
Остальные бумаги интереса не представляли: восхваления Тескатлипоке, его магии, дарующей жизнь и смерть. Выцветшие гимны прославляли Дымящееся Зеркало, который держит в своих руках судьбы мира и будет править империей. Здесь я тоже обнаружил сделанные рукой Наятлана пометки и кое-как смог разобрать их. У него был сын, который утонул в раннем возрасте. Глупец надеялся, что в Шестую эпоху Тескатлипока вернет ему ребенка.
Глупец. Но смерти он не заслуживал.
* * *
Время от времени я получал весточки от Масиуина, но ничего нового он мне не сообщал: Сеяшочитль не покидала дом, ни в тот день, ни в следующий. Судья приказал обыскать дома остальных трех умерших — безрезультатно.
Наконец ко мне пришел сам Масиуин и сказал, что его отстраняют от расследования. Последний убитый был воином-орлом, и его высокое положение требовало, чтобы делом занимался кто-нибудь чином повыше младшего судьи. Масиуину пришлось отозвать своих стражников и ждать прибытия более знающего чиновника.
Следующей ночью я сам следил за Сеяшочитль. Ничего не произошло. Всю ночь я просидел на крыше соседнего дома, с которой открывался вид на ее патио, и к тому времени, как я вернулся в храм, моя одежда промокла от росы.
 
Три осколка обсидиана — два орудия убийства и тот, который я нашел в теле Паяшина, — я оставил лежать на алтаре. Каждый раз, приходя в храм, я смотрел на них и вспоминал, что погибли невиновные.
Во вторую ночь Сеяшочитль вышла во двор, неся в руках клетку с совой. Я увидел, как Хранительница раскладывает рядом с собой нефрит, резное изображение паука и обсидиановое лезвие. Потом она убила птицу и ее кровью нарисовала квадрат.
Я увидел, как она призывает Обсидианового Вихря. Он явился на ее зов и остановился перед ней, блестя в свете луны сотнями обсидиановых лезвий. Сеяшочитль что-то шепнула Ему.
Нет. Я поднялся со своего места, которое так долго служило мне укрытием, и едва не свалился с крыши. Но по-прежнему до меня не долетало ни слова из того, о чем они говорили. Наконец Сеяшочитль отпустила Вихря, и Он исчез, унеся с собой ощущение холода и отчаяния.
Невозможно. Тогда слова Вихря показались мне правдивыми.
Или нет? В конце концов, что я знал об обитателях подземного мира? Мои умения распространялись только на людей. Сверхъестественные создания оставались выше моего разумения.
Я вернулся в храм на рассвете, дрожа от холода, и отправил посыльного к Масиуину с просьбой прийти ко мне. Прошло много времени, прежде чем я получил ответ. Чумазый мальчишка принес смятый клочок бумаги: «Сейчас я не могу помочь тебе. Вечером, когда я покончу со своими делами».
Что-то затевалось. Зачем Сеяшочитль понадобилось еще раз вызывать Обсидианового Вихря? Не собиралась ли она убить еще кого-нибудь, очередных глупцов, которые никогда не осмелились бы совершить то, о чем болтают их языки? Или…
У меня похолодело в груди. Или она решила убить меня и Масиуина?
Я отправил Масиуину ответ, прося проявить осторожность, и снова приготовился ждать.
Лежащие на алтаре куски обсидиана поблескивали в свете солнца: по двум из них пробегала зеленоватая рябь, третий оставался черным.
Казалось, солнце едва ползет по небу; я смотрел, как тени от осколков то удлиняются, то снова сокращаются. Свет из золотистого стал белым, потом опять золотистым.
Осколки…
Я взял в руки оба осколка с зеленоватыми отражениями и всмотрелся в них. Они и в самом деле не походили на тот, что я извлек из сердца Паяшина. Я положил их на ладонь правой руки. В одном месте края совпали, образовав узкую полоску почти в два раза длиннее каждого из осколков. Части разбившегося лезвия?
Как бы я ни крутил их, ничего похожего на лезвие не получалось. И все же была в них какая-то странность…
Солнце все еще стояло высоко в небе. Я завернул все три осколка в кусок хлопковой ткани и направился в квартал ремесленников.
* * *
Найти ножовщика, который согласился бы поговорить со мной, оказалось не так-то просто: все они были заняты куда более важными делами, чем общение со жрецом Смерти. Наконец из одной мастерской показался глубокий старик.
— Тебе нужен ножовщик? У меня есть время.
Слезящиеся глаза не помешали ему заметить сомнение у меня на лице.
— Я не так уж стар, парень.
Я со вздохом протянул ему сверток:
— Знаешь, откуда взялись эти осколки ножа?
Он хохотнул и зашел в дом. Я последовал за ним.
— Из какой каменоломни, хочешь сказать? Тут как получится. Если обломки достаточно большие…
Он развернул ткань и склонился над осколками. Готовые ножи лежали на низком столе, свидетельствуя о мастерстве старого ножовщика — острые лезвия, искусно изготовленные рукоятки. Пол был усыпан обсидиановой крошкой.
Наконец старик поднял на меня глаза:
— Эти осколки не от ножа.
Я похолодел.
— То есть?
Он взял один из собственных ножей и показал мне край лезвия.