Игрушка для дракона 2 (СИ)
Женщины, как ни странно, не пищали, не возмущались тому, что им придется надевать тряпки с трупов. Похоже, что они такого тут насмотрелись, что… такое им кажется просто мелким неудобством. Марина мне между делом шепнула, что из камер время от времени выводили молодых, красивых девушек, и куда-то уводили. А потом в камере были слышны крики и плач несчастных, а еще — довольный смех стражников. И что больше всего она боялась, что вот-вот и в камеру заглянет брат мясника, которого я так хорошо приголубил. Уж он бы отыгрался и на Марине, и на Аньке.
Анька за те в общем-то недолгие часы, что пробыла в подземелье, заметно изменилась. Стала серьезнее, куда-то исчез налет детскости и шаловливости — теперь это была маленькая женщина, готовая на все, чтобы защитить себя и свою мать. Мне не приходилось говорить ей ни одного лишнего слова — она исполняла все, что только ей прикажешь. Мда… война быстро взрослит людей. Как и беда.
Эриса я «починил», не до полной готовности, но теперь он не хромал и не кривился при ходьбе, и с его слов — чувствовал себя хорошо.
Одели и Мори. Я погрузил ее в сон, так что она не видела, и не слышала что происходило вокруг. Дома я ее вылечу, сделаю ей пластику, так, что будет еще лучше, чем до пыток. Даже девственность ей восстановлю. Внушу, что ей все привиделось. Кошмар это такой был. Может ей вообще почистить память? Я ведь теперь могу. Те файлы, что вывалились из менталиста, содержат в том числе и умение работать с памятью и душами людей. Хорошее умение я от него взял. Вот так бы и другим умениям учиться! Беда только в том, что в таком случае «донор» знаний или превращается в овощ, или попросту помирает. Нельзя воспользоваться знаниями человека без того, чтобы уничтожить его окончательно и навсегда. И это ТОЖЕ было записано в памяти менталиста.
Подумаю. Еще не решил — стирать ей память, или нет. И вообще — имею ли я право вмешиваться в ее память. Но пока не до того — домой надо добраться! Кстати, а что там с нашим безногим? Жив ли он?
Мы вышли из подземелья, наверное, последними. Прежде чем уйти, я открыл все оставшиеся камеры, и… меня едва не убили. Нет, конечно же, меня бы не убили, просто невозможно голыми руками убить дракона, и даже оружием его не убьешь (если только это не модифицированное мной оружие), но убить все пытались. Бросались, били кулаками, подобранными мечами и кинжалами — не обращая внимания на крики Марины и Мары о том, что я совсем не инквизитор, что просто надел на себя их мундир. Кстати, я уже и пожалел, что этот самый мундир надел. Вообще-то я надел его не только, и не столько для того, чтобы прикрыть срам и не сверкать голым задом на улице. Под прикрытием мундира я рассчитывал добраться до дома — вдруг навстречу попадутся стражники, или, боже упаси, инквизиторы. В мундире будет какой-то шанс добраться без крови. Опять же — не за себя боюсь, я сейчас танк. За девчонок своих боюсь, да за битого Эриса.
Только потом, когда мы уже вышли на улицу, я понял глупость своих планов. Вообразил из себя Штирлица, понимаешь ли! Иду такой, и никто не замечает волочащегося за мной парашюта и буденовки на голове! Мори-то мне пришлось нести на руках. Эрис порывался помогать, но он совсем дохлый, его ветром качает, как бы мужик не хорохорился.
И как назло — ни одного извозчика. Что и понятно — нахрена «таксерам» выезжать в город, когда тут творится полный беспредел? Эдак не только лошади лишишься, но и самой жизни!
Пришлось затихариться в скверике у ратуши, куда мы добежали буквально как диверсионная группа — пригибаясь и оглядываясь. Везде, куда только не брось взгляд, сновали инквизиторы и стражники. А еще — группы подозрительных мужиков и баб, по виду — типичные мародеры. Трещали ставни лавок и магазинов, взламываемые ломами и топорами, кричала женщина, слышался довольный гогот мужиков, там и сям в небо уходили длинные столбы дыма. Судя по всему — успели кого-то поджечь. Любимое развлечение горожан — бунты и поджигательство. И для того, чтобы это знать, не нужно интересоваться историей — в моем мире, в двадцать первом веке, в том же Париже регулярно кого-нибудь громили и жгли. Да что в Париже — в тех же Штатах то черные кого-то бьют, то черных кто-то бьет. И грабят магазины. Первое дело в революцию — грабить эксплуататоров. А иначе революция — не революция!
Мы сидели в кустах минут сорок, не меньше, пока нам не повезло. Я заметил повозку, которую тащила здоровенная коняга с мохнатыми ногами. Такие повозки принадлежали ломовым извозчикам, аналогам водителей земных грузовиков. Они здесь, как и земные «камазы», возили всё, начиная с мусора, и заканчивая строительными материалами. И вот одна из таких телег громыхала окованными сталью колесами буквально в сотне метров от нас, пересекая центральную улицу. Рядом с ней шли человек пять — кто именно, я не рассмотрел, да и не собирался смотреть. Приказав всем оставаться на месте, рванул за телегой, как завзятый спринтер. Или как гончий пес.
Телега была загружена вещами. Чем именно — я не разглядел, да если бы даже и захотел, то мне не дали бы это сделать. Как оказалось, их было не пять, а пятнадцать человек — пятеро возле телеги, и еще десять шли сзади. Все вооружены — кто мечами, кто топорами, а кто и копьями с листовидными наконечниками. Радостные, возбужденные, перепачканные кровью и сажей, мародеры (а это были именно они) встретили меня совершенно не радушно. Первый, кто меня увидел — прыщавый юнец моего физического возраста — попытался воткнуть копье мне прямо в живот. Или, скорее, чуть ниже живота. Когда я отбил копье рукой, не желая портить штаны, и собрался врезать ему в лоб, на меня напали все разом, обступили, и начали ширять меня острыми предметами, будто племя неандертальцев — несчастного мамонта.
Одежду, гады, попортили за несколько секунд, — от моих штанов и рубахи осталась только лапша. Вот не зря все-таки драконы ходят в иллюзорной одежде! Эдак порток не напасешься!
Не знаю — убил ли я кого. Покалечил — точно. Кости переломал. Но убивать не собирался. Наверное, — зря.
После того, как всех положил на мостовую, собрал оружие и бросил его в повозку (лошадь во время эпической битвы стояла на месте и меланхолично смотрела себе под ноги). Потом уселся на перекладину в телеге (не знаю, как это место называется), и начал работать рулем, то бишь вожжами. Дело странное, дело незнакомое, но в конце концов я телегу все-таки развернул и покатил туда, где пряталась моя бравая команда. Я опасался, что пока бегал за повозкой, на них кто-нибудь наткнется, но все обошлось и мои друзья со всех ног бросились грузиться в повозку, переваливаясь через ее борта.
— Ай! — вдруг вскрикнула Анька, первой запрыгнув на тюки, накрытые брезентом, — Дядя Роб, там кто-то есть! Кто-то шевелится!
Выдернув Аньку из телеги, я сдернул брезент, и… Это были три совсем молоденькие девушки, чуть старше дочек Мары, на вид лет четырнадцать-пятнадцать, не больше. Руки и ноги их связаны веревками, впившимися в тело до крови, во рту кляпы, платья — из хорошей дорогой ткани — порваны.
Девчонки таращили глаза, мычали, и я удивился, что не слышал их мычания, когда ехал сюда. Впрочем, возможно, они просто боялись подать голос, опасаясь привлечь к себе внимание. Девушки были невменяемы от ужаса и пережитых страданий.
Марина ловко освободила их от пут наконечником копья и пыталась успокоить, но они заревели в голос. Пришлось вмешаться мне — я быстро снял у них боль и успокоил. Всхлипывая, они рассказали, что на их дом напали бунтовщики. Отца сразу же убили, мать изнасиловали и убили, перебили часть дворни, а остальные слуги разбежались. Затем мародеры вывезли из дома все ценное, что нашли. Эта телега — последняя из всех, на которых вывозили награбленное барахло. Все три зареванных подростка были сестрами — две родные, одна двоюродная, у которой они гостила. Все — дочери купцов, одной — четырнадцать лет, двум другим — по пятнадцать. Конечно, девчонок нужно бы завезти к родным, но это равносильно тому, как если бы я подарил их толпе обрадованных убийц и насильников. У одной девчонки ни родителей, ни дома уже нет, у двух сестренок — наверняка такая же ситуация. Так что идти им некуда. Увы, придется везти их с собой. Уже целый табор образовался, черт подери!