"Фантастика 2024-13". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Когда прозвучали последние аккорды, он уже нацепил на себя «Музиму» и положил слова перед собой на пюпитр.
— Владимир Георгиевич, можно?
Мотив он подобрал с первых касаний струн.
— L'avi Siset em parlava de bon matí al portal…
Закончив словами по-русски «рухнет, рухнет, рухнет, наверняка уже прогнил», вопросительно посмотрел на музыкантов.
— Муля, а знаешь… — задумчиво сказал Мисевич. — Её надо петь именно так, как в оригинале, без проигрыша в начале, гитара вступает где-то с третьей строчки, потом все подхватываем.
— Пока никто ничего не подхватывает, — возразил Мулявин. — Валера! Бери кассету домой, слушай. Сделай копии на своём двухкассетнике. Думаем все. А репетируем сегодня «Весёлых нищих». Нам отказано в записи, это не означает, что зрители не должны их слышать.
В перерыве Егор ознакомился со старым самодельным басовым комбиком, сварганенным вручную в Минском радиотехническом институте на Подлесной, и бас-гитарой «Орфей», куда хуже «Фендера», но вполне пригодной для репетиций. Мисевич велел разжиться кассетным магнитофоном, хотя бы таким как «Весна-306», нормальный уже купить на гастролях, чтоб репетировать дома под запись с пульта без басовой дорожки.
На вынос аппаратуры и приобщение её к домашнему хозяйству требовалось разрешение, по поводу которого будущий бас-гитарист должен был потревожить администратора.
Он вежливо постучался.
— Входите, открыто.
— На всякий случай стучу. Вдруг ты, Юра, занят. На конверты дисков «Песняров» автографы ставишь.
Серёгин был лет на пятнадцать старше Егора и пришёл в филармонию давно, когда группа Мулявина звалась ещё «Лявонами», но в ансамбле все называли друг друга по именам и на «ты».
Услышав про автографы, аж подскочил. Его скуластое лицо перекосилось от ярости и одновременно растерянности, короткие усишки, казалось, стали дыбом.
— Что ты несёшь?
— Носишь как раз ты, я только наблюдаю. Первый раз заметил продажу альбомов в Ярославле, по десять рублей за диск при цене в магазине два-семьдесят. Посмотрел: там подписи всех участников, включая бывших, даже умершего брата Мулявина и уехавших из Минска. Ну, думаю, наглецы… Потом обнаружил ящик таких дисков, переложил и проследил, кто будет писать кипятком, их разыскивая. Сегодня видел, как ты тарился к украинским гастролям.
— Кому ты ещё растрепал?
Юрий угрожающе ступил вперёд. Был он чуть ниже Егора, но массивнее. Естественно — не знал, что перед ним спортсмен.
— Не растрепал, а доложил в соответствующие инстанции о совершённом преступлении — скупка и перепродажа с целью наживы, в простонародье — спекуляция. Систематически в виде промысла. От двух до семи с конфискацией.
Сжатые кулаки разжались.
На полтона ниже:
— В какие инстанции?
— Да успокойся, ни в какие. Я сам себе не враг. Присяду? — не дождавшись разрешения, он опустился на стул около администраторова стола. — Мулявин в курсе?
— Нет. Наверно — догадывается.
Юрий начал успокаиваться и тоже присел.
— Но ему будет неприятно знать, что грязное бельё вывернулось наружу, и надо что-то делать с администратором, затеявшим спекуляции. А он тебе доверяет, прощает мелкие косяки вроде «торжественной» встречи на вокзале в Ярославле.
— Что ты хочешь?
— Долю. Ой, не хмурь бровки и не дыши так часто, простужусь от ветра. Я не собираюсь доить тебя на шантаже, это пошло и неинтеллигентно. Войду своими деньгами, помогу. Ферштейн? Тогда у тебя будет железная гарантия моего молчания — я замаран по уши, как и ты. Играем?
— Бля-я-я… Я тебя практически не знаю.
— Вот и узнаешь в процессе. Ты продал за сорок один концерт не менее двухсот дисков. Даже если делиться с продающим, рубля четыре с пластинки останется, не менее восьми сотен поднял. Зарабатываешь больше Мулявина?
— Ты с дуба рухнул? Какие четыре рубля… Хорошо, если два. Мне ещё парню платить, который рисует автографы. Должны же быть качественные, чтоб сами песняры не отличили свой от поддельного.
— Я не крохобор. Куплю сотню пластинок, отдам тебе. Мне рубля навара хватит, остальное твоё. Ну и помогу — отнести, поднести, метнуться. Сам понимаешь.
Серёгин по-прежнему тяжело вздыхал, не зная, на что решиться.
— Знаешь, Украина — не Кострома. Там нет хапуна. Много не продашь.
— Так за месяц! Официальных концертов только сорок. Продадим, не жмись.
При слове «официальных» Юрий чуть дрогнул. Наверно, оно сыграло роль спускового крючка. Молодого нахала, за единственные гастроли узнавшего слишком много, следовало срочно прибрать к рукам.
Серёгин открыл ящик стола и отсчитал сто тридцать пять рублей, протянув Егору.
— Давай так. Покупаешь сто пятьдесят. Я возвращаю тебе твои двести семьдесят за сами диски и сверху сто.
— Замётано! — он сгрёб купюры.
— Ты, собственно, чего заходил? Меня прижучить?
— Нет, к слову пришлось. Мулявин велел забрать мне домой самопальный комбик и старую бас-гитару, репетировать.
Он что-то пометил.
— Бери… бизнесмен. Да… Пластинки покупай Ленинградского завода. Нагребёшь из Ташкента — их сразу в мусорку, продавать за десятку такие стыдно.
По окончании репетиции Егор упросил Валеру Дайнеко подкинуть «железо» к нему на Калиновского. Тот нехотя согласился, потом поставил условие:
— Возьми мой «Шарп» и купи пяток кассет, сделай копии, — когда уже ехали на Восток, добавил: — Не разменивайся на «Весну-306», дешёвое дерьмо. Если хочешь, я позвоню в ЦУМ заведующей секцией, сделает «Весну-202». Не «Шарп» и не «Сони», конечно, что ещё ждать от двухсотрублёвого советского, но потом хоть за те же деньги продашь. Дай ей пригласительный или пообещай на будущее.
«Сделает» или «достанет», значит, тот магнитофон — в дефиците.
А ещё надо учесть, что двести рублей — очень серьёзная сумма для студента или выпускника, по окончании вуза зачастую получавшего не больше девяноста, максимум — сто десять в месяц, очень редко — больше. Егор решил отложить покупку магнитофона до зарубежных гастролей. Тем более, в вентиляционном канале лежат двести долларов от Бекетова, вот им найдётся наилучшее применение.
— Хорошо. Поможешь занести комбик? Тяжёлый, а дома у меня только хрупкая девушка, сорок кэ-гэ с косметикой.
— Элеонора?! Вроде же крупнее была.
Егор поднял руки, мол — куда уж мне.
— Она будет польщена, что ты её помнишь. На самом деле, Эля — просто друг, завести с ней отношения мне не по карману. Дорогая девушка, избалованная. Работает заведующей комиссионным магазином в «Верасе» на Кедышко. Свойская, общительная, в компании с ней само то.
— Похоже, мне срочно понадобилось заехать в комиссионный магазин, — решил Дайнеко. — У неё когда рабочий день заканчивается?
— В восемнадцать.
— Впритык… Завозился с тобой. Ладно, завтра. Пусть потерпит!
Выгрузив аппаратуру и гитару в квартире, Егор начал быстро собираться на тренировку. Настя посмотрела выразительно в надежде, что сделает исключение и побудет с ней, он будто бы не заметил взгляда.
— Дорогая! Просьба есть. Извини, что нагружаю. Вот кассета, на ней испанская песня протеста. Нужно купить пять кассет, деньги сейчас дам, и переписать на них. Справишься? Будем её разучивать для гастролей по Латинской Америке. Целую!
Он вернулся ближе к десяти вечера, получивший нагоняй от тренера за потерю формы, даже не признался, что после двух следующих тренировок снова исчезнет на месяц. В общем, ожидал чего-то подобного, а вот Настя сумела удивить.
Она запустила L’Estaca и начала подпевать, но почему-то по-польски: «Он натхнёны и млоды был…», остановив, спросила:
— Егор! Ты в своём уме? Зачем «Муры» петь «Песнярам»?
— Дорогая… Какие «Муры»?
— Каталонскую песню L’Estaca Яцек Качмарский переделал на польский лад как Mury runą, она стала гимном профсоюза «Солидарность» Леха Валенсы. Как только в Польше ввели военное положение, фактически — военную диктатуру, «Муры» запрещены. За их публичное исполнение можно угодить в лагерь, туда брошены уже многие тысячи. Я знаю, вы далеки от этого… Но если споёте где-нибудь в Гродно, Бресте и Львове, народ там точно узнает, что это «Муры».