Вариант «Бис». Дилогия
Вся следующая неделя была снова угроблена на организационные и бюрократические процедуры. Создаваемой части был наконец-то присвоен номер, причем на бумаге она выглядела как вновь сформированный учебный смешанный авиационный полк. Это, с одной стороны, могло успокоить переводимых в него летчиков намеком на переучивание на новую технику, и с другой – не выглядело чем-то особенным. Отдельным указанием Новикова все «гвардейские» и «фронтовые» прибавки остались на новом месте в силе, что позволило впервые за долгое время отоспавшимся и отдохнувшим офицерам провести короткий и буйный вечер в «Метрополе» с сиянием орденов, игрой на рояле и охмурением дам. Выволочка, которую Покрышев получил за своих отличившихся летчиков, стоила ему нескольких лет жизни, а та, которую он устроил летчикам сам, наконец-то окончательно обозначила его как командира. До этого фраза «Да ладно тебе!» звучала в формирующейся части достаточно регулярно, подполковников и полковников в ней было уже человек пять, причем все – в том же возрасте, что и сам командир. Покрышев некоторое время вел себя жестко, но отношения в полку остались братскими, просто меньше стало фамильярности. Раз в несколько дней в полк приходил новый летчик – усталый, засыпающий на ходу, со зрачками, в которых отражались пулеметные вспышки. Они прилетали со всех концов растянутого на тысячи километров с севера на юг фронта, из фронтовых полков, из молодых и яростных частей ПВО, с дерущихся флотов, щеголяя синей формой и гордыми адмиральскими профилями на орденах.
Полковник, замотанный бумагами и быстротой развития событий, относился к происходящему все более серьезно. Некоторые открывающиеся детали вызывали у него откровенную тревогу. Новиков несколько дней не участвовал в работе, занятый встречей с американцами и англичанами, с которыми формировался совместный координационный центр стратегической авиации. В коридоре Покрышев повстречал Водопьянова, узнав его по многочисленным предвоенным фотографиям. Командующий дивизией АДД [15] был зол и раздражен, что было вполне понятно. К середине сороковых годов никакой «стратегической авиации» у Советского Союза уже не было. Три десятка боеспособных ПЕ-8 и полторы сотни ЕР-2 наносили время от времени точные и достаточно болезненные удары по целям в глубине гитлеровской Германии – но никакого влияния на ход войны они оказать не могли, и до сих пор все общение с американскими бомберами сводилось к предоставлению им аэродромов для челночных операций. Советский Союз вслед за Германией сделал ставку на тактическую авиацию, и подвергаться вежливому унижению со стороны союзников, которые могли выставить полторы тысячи «Летающих крепостей» в один вылет, было стыдно и глупо. Зачем?
В полку после истории с рестораном отменили «фронтовые» надбавки и рекомендовали больше не мозолить глаза москвичам своими геройскими звездами. В итоге из гостиницы Управления, у подъездов которой уже начались дежурства восторженных пацанов, мечтавших увидеть сразу и Алелюхина и Речкалова, их перевели в Монино. Разместили в довоенных командирских домиках квартирного типа, находившихся на территории отлично оборудованного аэродрома, где ни у кого не было возможности болтаться без дела. Покрышев мотался в Москву и обратно на выделенной ему машине с шофером-охранником – веселым парнем с рябым и курносым, рязанского типа лицом и точеными движениями гимнаста. Полк уже был разбит на эскадрильи, командиры утверждены, и летчики «сговаривались» совсем по-детски, сбиваясь в плотные компании – кто с кем служил, кто в каком училище учился, кто откуда родом. Как в дворовом футболе, честное слово. Все это в высшей мере приветствовалось.
Приказом Новикова и, вероятно, с личного одобрения самого Сталина комэсками были назначены Покрышкин, Султан, Кожедуб и сам Покрышев, а у разведчиков – Гриб. Покрышкин к этому времени был, несомненно, самым популярным летчиком в стране, его портреты печатались в газетах чуть не через день, но новый командир ни на минуту не усомнился в правильности выбора главмаршала – стальная воля, выдающиеся способности тактика, талант пилотирования, равный которому имели, наверное, полтора-два десятка человек на все ВВС, все это имелось и демонстрировалось в небе каждую секунду полетного времени. На жесткий характер и постоянные трения дважды Героя с начальством на земле, вплоть до исключения из Партии, Покрышев плевал, он сам был почти такой. Второй комэск, майор Кожедуб, похожий по комплекции на уменьшенного раза в полтора Стефановского, напоминал больше боксера или грузчика, чем истребителя. Но все-таки, наверное, на грузчика из книжного магазина – очень уж одухотворенно выглядел он, подходя к любому самолету.
Третью из эскадрилий «красавиц» дали Амет-Хану Султану. Наполовину лакец, наполовину крымский татарин, он предпочел карьере канатоходца столь же опасную жизнь летчика. Его характеризовали поразительное жизнелюбие и почти невероятная везучесть – качество, ценимое всеми, кто воевал хотя бы неделю. Пережить сорок первый год на И-153, уцелеть после тарана, вырастить команду «рексов» [16] из зеленых пацанов – такое за спиной имел не каждый пилот из покрышевского списка. Несколько человек клялись, что зрение у Амет-Хана было четыре-ноль. Никто не знал, возможно такое или нет, но он различал тип самолета еще тогда, когда остальные, щурясь, пытались понять, действительно ли видят точку на фоне солнечной кроны или им кажется.
В сорок третьем, когда Амет-Хан был на побывке в Крыму, у него арестовали брата и пришли за родителями. Это было в тот день, когда было объявлено, что крымские татары желали победы Гитлеру. Услышав ночью крики матери под окном, Амет-Хан голым выпрыгнул в сад со второго этажа родного дома и мгновенным ударом кулака свалил рослого парня с малиновыми петлицами, волокущего его старую мать к калитке. Второй, удерживающий до этого его отца, оттолкнул того в сторону и сорвал с плеча карабин. Озверевший капитан влепил ему прямой в горло, но в сад на крики очухавшегося энкавэдешника уже ломилась подмога. Тут бы его, несомненно, и пристрелили бы, если бы не выпрыгнувший в то же окно капитан-однополчанин, приехавший в Крым вместе с Амет-Ханом. Секунды, прошедшие с момента, когда под окном раздался женский крик, летчик потратил на то, чтобы натянуть брюки и всунуть руки в рукава кителя. Появление капитана со звездой Героя на груди несколько притормозило чекистов, а тот, подойдя и ухватив друга за плечо, не терпящим возражений тоном приказал ему пойти в дом и одеться. Бледный от ярости Амет-Хан ушел и появился через минуту, застегивая воротничок. На его груди горела такая же звезда, как и у однополчанина, а кобура ТТ была расстегнута и сдвинута на живот. К этому моменту на сцене появился майор НКВД, который настолько быстро осознал ситуацию, что не издал ни звука. Было понятно, что стрелять капитан-летчик с лицом горца и Золотой Звездой на кителе будет при малейшем поводе и в лоб, причем начнет с него.
В конце концов родителей Амет-Хана оставили в покое, хотя им пришлось уехать в Цовкру, на родину отца, – но брат пропал навсегда. Это превратило веселого красавца Амета в машину убийства, срывающего зло на врагах. Он расстреливал мотоциклистов на дорогах и вел собственный счет убитым. Понемногу к нему начало возвращаться его жизнелюбие, во многом благодаря невероятной красоты молодой жене, вызывающей у всех восхищение, – но ни с одним человеком с малиновым околышем на фуражке он с тех пор не заговорил ни разу. О его истории знали все и по молчаливому мужскому уговору никогда не касались ее. Женатых летчиков предвоенного поколения, таких как Покрышкин и Султан, в полку было немало, и полковник Покрышев потратил немало времени на то, чтобы организовать все необходимые для приезда семей летчиков бумаги.
К третьему июля в части насчитывалось уже полтора десятка пилотов, полеты были наконец разрешены, и четыре яковлевских машины были загружены с утра до вечера. БАО «учебного полка» формировался прямо в Крыму, и нагрузка по их обслуживанию пришлась опять же на механиков испытательного отдела КБ. Наконец начали поговаривать о переезде в Крым. Почти все машины уже перегнали туда, и Покрышев заочно, по телефону, перезнакомился почти со всеми специалистами полка.