Частный детектив. Выпуск 4

– Ну что ж, это ваше право, – любезно согласился судья Ховисон.
– Тогда я попрошу вызвать мистера Натана Бейна, – деловито распорядился Гамильтон Бергер.
Натан Бейн выступил вперед и был приведен к присяге. Сейчас он выглядел совершенно иначе, и это стало сразу же заметно, едва он появился в свидетельской ложе. Это был совсем другой Натан Бейн, чем тот, которого Мейсон выставил в таком невыгодном свете во время процесса по делу Нелли Конуэй. Было видно по всему, что он тщательно приготовился, был основательно натаскан и полон решимости пустить в ход, не упуская ни малейшего шанса, всю силу своего ораторского дара.
Гамильтон Бергер поднялся и подошел к свидетелю, который старательно демонстрировал чувство скромного достоинства и откровенную искренность.
– Мистер Бейн, – задал он свой первый вопрос, – вы вдовец, муж покойной Элизабет Бейн?
– Да, сэр.
– И по условиям завещания, которое представлено для утверждения, вы не наследуете никакой части ее состояния?
– Нет, сэр. Ни единого цента.
– Вы выслушали показания Нелли Конуэй, где говорится, что вы вручили ей определенные лечебные средства для передачи своей покойной жене?
– Да, сэр.
– Мистер Бейн, будьте любезны, расскажите мне и членам жюри присяжных, и я прошу вас быть предельно откровенным с нами, обо всех обстоятельствах, связанных с этим делом.
Натан Бейн глубоко и сокрушенно вздохнул, повернулся и прямо посмотрел на членов жюри.
– Мне трудно и очень горько сознавать это, но я вынужден признаться, что я сам, только я сам, исключительно по собственной опрометчивой глупости, загнал себя в безысходный жизненный тупик, который закончился так неожиданно и трагически. Я глубоко, очень глубоко сожалею о случившемся, и я готов изложить все факты, которые позволят вам, уважаемые члены жюри…
– Так излагайте их без всех этих театральных эффектов, – прервал разглагольствования Бейна Мейсон. – Ваша честь, я протестую. Этот свидетель не излагает факты, а предлагает готовые выводы для жюри. Пусть он отвечает на прямо поставленные вопросы и излагает только факты и одни факты.
– Мистер Бейн, излагайте факты, – предложил Гамильтон Бергер с едва заметной самодовольной ухмылкой.
Натан Бейн, усиленно изображая своим видом кающегося грешника, продолжил голосом, выражавшим глубокое сожаление и неподдельное смирение:
– В моих отношениях с женой за последние месяцы было все, кроме счастья. Я действительно попросил Нелли Конуэй передать Элизабет четыре таблетки и присмотреть, чтобы она их приняла, но сделать это так, чтобы ни врач, ни кто–либо другой об этом не узнал.
– Что это были за таблетки? – осведомился деловым тоном Гамильтон Бергер.
– Их было четыре, – ответил Бейн. – Две из них – пятигранные таблетки аспирина, две другие – снотворное.
Гамильтон Бергер, поднаторевший в юридических тонкостях и стратегии судебных процессов, понизил голос до точно отмеренной дозы симпатии и сочувствия, подчеркнув, что ему неприятно подвергать Натана Бейна такому суровому испытанию, но в интересах правосудия сие необходимо.
– Будьте любезны, расскажите присяжным о причине ссоры с женой перед ее смертью.
И снова Натан Бейн повернулся, посмотрел на членов жюри, затем опустил взгляд и робким, смиренным голосом промолвил:
– Я лгал жене, изменял брачной клятве, и она узнала о моей супружеской неверности.
– Это единственная причина? – уточнил Гамильтон Бергер.
– Мы все больше и больше отдалялись, – признался Натан Бейн и в порыве искренности, устремив глаза на жюри, как бы обнажая до глубины свою душу, проникновенно произнес: – Если бы этого не случилось, я не искал бы связей на стороне, но… – Он оборвал фразу, приподнял руку, махнул в отчаянии и снова опустил глаза.
– Поймите, что мне неприятно так же, как и вам, я чувствую, что приходится вдаваться в такие подробности, – сказал Гамильтон Бергер, – но, видимо, без этого не обойтись – жюри должно представлять полную картину случившегося. Почему вы захотели, чтобы жена приняла эту дозу лекарств, такую сильную порцию снотворного?
 
– Моя жена перехватила несколько писем в мой адрес, содержавших документальные доказательства моей неверности, – Натан Бейн говорил, не поднимая глаз. – Она приняла решение возбудить дело о разводе. Я не хотел этого. Я ее любил. Мое другое увлечение просто было одной из тех легких связей на стороне, которые мужчина заводит зачастую необдуманно и беспечно, когда появляется соблазн, не учитывая возможных последствий для семьи, которые неизбежно наступают в таких случаях. Я не хотел развода с женой.
– Почему же вы решились таким образом вручить ей таблетки?
– Она не разрешила бы войти в ее комнату, хотя дверь всегда была не заперта. Сиделки же время от времени входили и выходили и не всегда находились в комнате. Когда она засыпала, сиделки приходили на кухню попить кофе или горячего молока или перекусить что–нибудь. Я рассчитывал незамеченным войти к ней в комнату и, пока они находились на кухне, попытаться найти эти письма.
– Могли бы вы найти их, не усыпляя жену?
– После автокатастрофы она стала очень нервной, страдала бессонницей. Позвоночник у бедной девочки был сломан, и, я думаю, именно это оказало фатальный эффект на всю ее нервную систему, но, конечно, надо добавить, ее угнетало сознание, что ничего нельзя изменить, и у меня сложилось впечатление, что она начала понимать, что, возможно, никогда не сможет снова ходить. Сон ее часто прерывался, она просыпалась при малейшем шорохе. Я понимал, что произойдет катастрофа, если она увидит меня в комнате, когда я буду пытаться найти эти документы. Даже само мое присутствие в комнате раздражало ее, и доктор Кинер недвусмысленно предупредил меня, что не надо нервировать ее. Он прямо сказал мне: «Не входите в ее комнату».
– И долго это все продолжалось?
– Как только она вернулась из больницы.
– Итак, что же случилось вечером шестнадцатого?
– Вечером шестнадцатого та доза снотворного в сочетании с люминалом, предписанным доктором Кинером, ввела мою жену в глубокий сон. Она почти потеряла сознание. Я выждал, пока обе женщины, и экономка Имоджен Рикер, и сиделка Нелли Конуэй, вышли из комнаты. Они были внизу, пили кофе и болтали. Я убедился, что они пробудут еще несколько минут на кухне, ибо жена спала этой ночью очень глубоко. Обе они знали о лекарстве доктора Кинера и поэтому не волновались, почему у нее такой необычайно глубокий сон. Итак, я вошел в комнату и после пятиминутного поиска нашел эти компрометирующие меня документы и взял их себе.
Натан Бейн взглянул на концы своих ботинок, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Весь его удрученный вид был явно рассчитан на то, чтобы убедить присяжных, что он осуждает себя самым строгим образом и что действовал он под влиянием минутной слабости, присущей, увы, любому мужчине. Глубокое раскаяние свидетеля казалось неподдельным, свою роль Натан Бейн, Мейсон был вынужден признать это, играл превосходно. Незаурядные актерские данные лжераскаявшегося грешника производили впечатление, и в притихшем зале суда, казалось, можно было услышать, как муха пролетит.
– Как вы поступили с этими документами, когда нашли их? – Гамильтон Бергер выдержал паузу, показав, что он умеет уважать глубокое человеческое раскаяние.
– Я сумел вернуть эти письма женщине, которая их написала, с тем чтобы она смогла их уничтожить, – с подчеркнутым достоинством ответил Бейн.
– Насколько я понимаю, вы сразу же после смерти вашей жены отправились в Новый Орлеан именно с этой целью, не так ли? – настойчиво вел дальше Гамильтон Бергер.
Здесь вмешался судья Ховисон, который, вопросительно взглянув на невозмутимого Перри Мейсона, добродушно заметил:
– Насколько я понимаю в юриспруденции, именно сейчас со стороны защиты должен был последовать протест. Протеста нет, хотя все в складывающейся ситуации указывает на его необходимость.
– Ваша честь, – в голосе Гамильтона Бергера зазвучало плохо сдерживаемое раздражение, – никакого нарушения норм перекрестного допроса здесь нет. Мои вопросы носят совершенно логичный и последовательный характер. Обвинение лишь стремится внести в дело полную ясность. У нас вполне достаточно веских улик, наступит время, и мы раскроем все наши козырные карты. В данном случае мы просто хотели, чтобы члены суда присяжных глубже поняли психологию этого человека, как бы побывали у него дома, поняли, что он думает и что у него на душе…