Никогда_не... (СИ)

И как только, ближе к половине второго ночи я подумала о том, не пойти бы спать — о планах на утро меня не заставили забыть даже события сегодняшнего бурного вечера, — как Эмель захотела посмотреть, какие фото у нас получились.
Я была категорически против. Повторное переживание съемки спустя всего пару часов было не лучшим способом закрепить результат — самый первый, поэтому самый хрупкий. Но к Эмельке присоединилась и Наталья — и против них двоих устоять я не смогла. Отогнав их хотя бы на самом первом этапе, я просматриваю выгруженные фото на макбуке, проходясь критическим взглядом по тому, что вышло — и сразу же удаляю с десяток. Эти промежуточные кадры Эмель ни к чему. Если уж показывать ей свежие работы, пусть она увидит разницу между тем, что было и что стало.
Хотя и это меня не на шутку нервирует. Я никогда не даю исходники кому бы то ни было. Ни модели, ни заказчику — никому. И уж тем более не продаю, чтобы их можно было использовать и обрабатывать самостоятельно, пусть такие просьбы поступают нередко. Но я не делала этого даже когда была начинающим фотографом и меня нанимали не для того, чтобы узнать мое видение, а чтобы получить своё. Вот такая механическая, отупляющая услуга — ты всего лишь руки заказчика, который не умеет пользоваться камерой, но диктует тебе, какой он хочет результат. А ты покорно подчиняешься.
Не сказать, чтобы эта позиция слишком облегчила мне жизнь в самом начале, когда сразу после универа я разругалась в пух и прах с несколькими заказчиками, открыто указывающих мне на роль обслуживающего персонала фразой: «Мы вам платим, и вы будете делать то, что надо!»
На какое-то время я осталась совсем без работы, и, даже тогда я не могла понять, как можно фотографировать строго на заказ. В этом не было борьбы за высокие идеалы — я просто знала, что не смогу и обязательно выверну всё по-своему. И, чем больше придётся сдерживаться поначалу, тем сильнее рванет потом, и я окончательно испорчу себе репутацию. На тот момент в узких кругах обо мне уже говорили как об эксцентричной провинциалке, которая совсем не понимает правил и рубит с плеча, теряя хорошие предложения. Мне было все равно, что среди столичных фотографов я выступаю в роли потешной зверюшки. А вот прослыть психованной истеричкой совсем не хотелось.
Чтобы не голодать, пришлось подрабатывать в самых разных местах, с такими экзотическими личностями, что не снять их на пленку казалось настоящим преступлением. Один только цех по пошиву поддельной спортивной одежды чего стоил. Шить я не умела, но убедительно врала, что могу, поэтому мне доверили делать простейшие строчки на пугающего вида электрической швейной машине, которая вполне могла отхватить и пол-руки, если зазеваешься. Я всегда была уверена, что руки мне ещё понадобятся как фотографу, поэтому тщательно их берегла.
Швы у меня выходили кривые и косые, начальник цеха жутко ругался на непонятном языке, но производство было настолько кустарным, а условия труда — такими стрёмными, что на мое место все никак не находились желающие, и в продажу на рынок шли даже мои «изделия». Работать по двенадцать часов без перерыва с походами в туалет по расписанию не хотели даже столичные бедняки, жившие на вокзалах — там им подавали просто за то, что они безбедно лежат. Так что компания у нас в подпольном цехе собралась самая тёпленькая.
Работая в ночь, я ухитрялась брать с собой старенькую, верную с детства «Смену» (свою первую дорогую камеру я сдала в платный сейф, пока жизнь не наладится, не подумав даже о том, чтобы продать ее. А ведь это дало бы мне возможность прожить пару месяцев безбедно и поискать нормальную работу, а не ту, на которой держались только самые рисковые нелегалы)
По ночам условия были не такими драконскими, и мы даже могли устраивать небольшие перерывы. А заодно — и мини-фотосессии, которые проходили в угарнейшей атмосфере. Моих любимых маргиналов никто до этого особо не фотографировал, разве что представители криминальных хроник — и они чудили от души, изображая то ли героев сказок, которых я никогда не слышала, то ли общих знакомых, то ли тех, кем хотели стать, но так и не стали.
 
Эти фото мне вскоре удалось продать в один из лучших альтернативных журналов. Когда-то именно он был первым на всю страну, он же остался последним среди засилия глянца. Спустя пять лет загнулся и он. Но то время, когда мы работали вместе, было чудесным.
Мы снимали на заброшенных заводах и в нелегальных цирках, в умирающих городках и притонах, замаскированных под фонды помощи пострадавшим. Денег особых по-прежнему не было, но драйва и безумия хватало с головой. И это вполне заменяло нам то, что мы живём и работаем почти что за идею, жуя сырую вермишель, которую иногда даже залить кипятком не было времени.
А потом была та самая фотосессия в цыганском квартале, которую впервые купил небольшой европейский журнал, поместив одно фото на обложку — и закрутило-понеслось. Так в двадцать шесть у меня появилась творческая свобода — для сотрудничества я чаще всего ездила за границу, и только спустя несколько лет обо мне опять заговорили в столице. На этот раз — как о европейском фотографе. И только потом вспомнили, что это же я — эксцентричная приезжая из маленького городка, которая послала по матери своего первого крупного заказчика, сына владельца рекламного холдинга, пообещавшего, что ни одна моя работа не появится больше ни в одном каталоге.
Даже если бы я и хотела испытывать злорадство, то не смогла бы. Потому что была ему по-настоящему благодарна. Если бы тогда у нас все получилось — пилить бы мне и по сей день семейные и свадебные фоточки в арендованных студиях, в надежде когда-нибудь заиметь свою. И тихо ненавидеть заказчиков за одинаковые пожелания, за стиль «роскошно-дорого-богато» на последние деньги, или того хуже — за попытки в эротику в ванных с цветами, томными изгибами, на деле выходящих совсем не томными. И за одинаковые постановочные фото, где жена чаще всего выглядит эдакой победительницей по жизни, а муж — отбывающим наказание узником, который не смог отвертеться и попал.
Так что я давно сама себе хозяйка в плане темы и концепции съемки. Но в случае с Эмель я волнуюсь. Хоть и знаю, что лучший способ преодолеть волнение — это прыгнуть с разбегу ему навстречу. Что и делаю, приглашая Наташку и Эмель к ноутбуку, и показываю им на экране, одна за другой, фотографии, глядя внимательно на их лица и пытаясь угадать реакцию.
Наташке нравится далеко не все. Вернее, большинство фото совсем не нравится, что не удивительно. Подозреваю, она очень далека от моих взглядов на красивое и интересное. Особенно же больно ей видеть фотографии дочери в слезах. Эмель же, наоборот, с интересом разглядывает все, особенно долго изучая последние, после чего делает вывод:
— Ну я и клуша там, на первых фотках. Ужас какой-то, теть Поль, да?
Я дипломатично молчу, в то время как она продолжает, не дождавшись моего ответа:
— А можно я вот эти последние в инсту выложу? И пост какой-то напишу, что я обо всем этом думаю?
— Эй, ты поосторожнее там с постами, — тут ж усмиряю ее пыл я. — Давай так — выставляй просто фото, они у тебя и так достаточно красноречивые. И пусть каждый видит за ними то, что хочет видеть. А все остальные — просто держи у себя. И не показывай никому, пусть это будет как личный дневник. А сама пересматривай. Часто. Когда начнёшь в себе сомневаться, так и пересматривай.
— Да, так очень хорошо будет, — соглашается Эмель и а за её плечом я вижу обеспокоенное лицо Наташки. Ей совсем не нравится, что ее кровиночка собирается выложить в сеть что-то вызывающее и не совсем традиционного толка.
 
— И еще, Эмель. Укажи мое авторство, — решаю подстраховать девочку я. Если вдруг одноклассники и друзья не поймут нашей задумки и начнут лить негатив, всегда можно перевести стрелки на меня и сказать, что стала жертвой модного фотографа. — Отметь мой аккаунт, а я перепощу. Еще народ придет посмотреть, и подписчиков у тебя в разы прибавится.