Сама дура виновата (СИ)

Чабрец, мелисса, лаванда, листья черной смородины, имбирь, шиповник — это раз.
Кардамон, гвоздика, корица, сушеная клюква — это два.
Хороший черный чай — это три.
Два глотка сливок и ложечка меда — это четыре.
Процедить и перелить в литровую термокружку — мою верную подругу. Сверху она еще одета в вязаный «рукав» и чай в ней гарантированно не остывает несколько часов.
Самое то для долгих прогулок по городу. Потому что именно это мне сейчас было нужно больше всего. Закутаться по уши в шарф, спрятать руки в карманы куртки, вставить наушники с мяукающим голосом Эми Уайнхаус в них — и отправиться на свидание с моей настоящей любовью.
Когда живешь на набережной Мойки, даже поход в булочную уже свидание с любимым городом. И когда бежишь утром с бутербродом в зубах на работу. И когда вечером чапаешь в пуховике поверх пижамы забрать из «Озона» лампочки и зубную пасту.
Но это такое… домашнее свидание. Вроде как с живешь мужчиной мечты, но видишься с ним чаще всего на бегу, в коридоре между кухней и туалетом.
Зато когда назначаешь встречу в хорошем ресторане, готовишься, настраиваешься, идешь с замиранием сердца — и смотришь потом на него через столик тоже с замиранием сердца, думая: «Неужели это происходит со мной?» — это совсем другое дело.
Или вот как сейчас — бежишь к нему, сломя голову, забираешься на колени, утыкаешься лицом в грудь и самозабвенно рыдаешь, жалуясь на то, как тебя обидел другой.
Пусть утешает. Пусть показывает свои лучшие стороны.
Дурацкие эти мысли меня, как ни странно, отвлекли. Расшевелили, заставили поработать воображение — и отчаянная обида, которая грызла меня с вечера, куда-то делась, оставив на своем месте только грусть.
Грусть, осень, Петербург, Эми Уайнхаус — идеальная подборка. С этим можно и погулять.
Пройтись вдоль Мойки, подставляя лицо влажному ветру и любуясь домами, каждый из которых — произведение искусства.
Сосчитать мосты, коснуться пальцами гранитных парапетов, полюбоваться на темную воду.
Обойти стороной Марсово поле, которое почему-то меня немного пугает осенью и зимой, зато выпить моего особого чая на лавочке в Летнем саду. Днем он слишком туристический, поэтому подняться — и свернуть на набережную Фонтанки, где снова брести неспешно, вспоминая отрывки стихов, книг, текстов экскурсий — словно эхом отражающиеся от стен домов. Если из города разом пропадут все люди, в нем еще много месяцев будет звучать: «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать, на Васильевский остров я приду умирать» или «Пойдем же вдоль Мойки, вдоль Мойки, у стриженых лип на виду».
Город, который отражается в людях — вот что такое Петербург.
А не город, состоящий из людей, как остальные.
Невский сегодня показался мне слишком шумным и отрывочно-клиповым, словно я снова попала в тикток и листаю короткие видео, где каждый говорит о чем-то своем, но отчаянно пытается привлечь внимание окружающих.
Я поспешила пересечь его, привычно отведя глаза от вздыбленных коней на Аничковом мосту.
Один из самых популярных у туристов мостов я всегда недолюбливала. Конечно, история о том, как Клодт постоянно отливал вторую пару коней, а Николай Первый с тем же постоянством отсылал их кому-нибудь в подарок — «и так шэст рас!» — неизменно веселила туристов. Но лично я никогда не рассказывала продолжение — о том, что Клодту попеняли, на отсутствие языков у его коней, и он так расстроился, что заболел и умер.
Правда это или нет — не знаю, тем и оправдываюсь, когда спрашивают, почему я пропускаю эту часть. Но я просто не могу — у меня в горле встает комок, когда я думаю, что какой-то дурак сболтнул ерунду и буквально убил человека словом.
У нас, филологов, это больное место — сила слов.
Впереди, однако, была моя самая любимая часть набережной — до Ротонды.
Горячий чай согревал меня, даря ощущение, что все еще будет хорошо. Жизнь длинная, а я не прошла даже половины пути. Все самое интересное впереди.
Выстроившиеся вдоль набережной дома так же требовательно выстраивали мои собственные мысли, словно сам царь Петр проходил мимо с грозным видом, и они поспешно выпрямляли спины и равняли строй.
 
Ветер с воды выдувал все слишком болезненные чувства, охлаждая и обиду, и злость, обращая их в силу и решимость.
Я сама становилась этим городом, наполняясь от него строгой магией.
А потом все кончилось.
Зазвонил телефон в кармане, толкнул какой-то прохожий, засигналила машина и вдобавок ливанул дождь, намекая, что мне пора сворачиваться с прогулками.
Чудеса обычно долго не длятся, чтобы мы не успели к ним привыкнуть и заскучать.
Но ощущение силы, которую подарил мне Петербург — осталось.
И пригодилось.
  
Глава сороковая, в которой страдают пирожные, являются валькирии и победа остается за нами
 
— Дарин, ты где? — спросил телефон обеспокоенным голосом Элки. — Просыпаюсь, а тебя нет, дверь в твою комнату нараспашку, окно нараспашку, все цветы поморозила.
— Гуляю, — коротко отозвалась я.
— А-а-а-а… — Элка мгновенно успокоилась. — Тогда если будешь гулять мимо чего-нибудь съедобного, принеси нам, мы все подъели ночью.
— Хорошо.
Я решительно свернула на ближайшую улицу — и Петербург тут же подсунул мне булочную Вольчека. На, мол, покупай, что хотела, и давай домой.
Ну или я уже совсем с ума сошла с этим очеловечиванием города, а булочных Вольчека такое безумное количество, что куда ни пойди — наткнешься.
— Две улитки с корицей, две с картошкой, одну с сыром и ветчиной, шесть булочек со сливками, три… — я задумалась, но вовремя вспомнила про курьера. — Четыре эклера… Нет, погодите, пять! — себя-то я забыла сосчитать. — Круассан, корзиночку с кремом и…
— Чиабатту возьмите, — подсказала мне продавщица. — И ржаной.
— Нет, спасибо, — засмеялась я. — Мне просто на завтрак.
— Ну так хлеб свежий, и до ужина долежит! — улыбнулась та. — Все не выходить в такую погоду.
— В такую погоду теперь разве что до весны не выходить. Нет, я вообще хлеб не ем, спасибо!
Я все еще улыбалась, снова становясь живым человеком, а не призрачной частью города, когда из-за спины прозвучал раздраженный голос:
— Хлеб она не ест! Да тебе уже ничего не поможет, раз пирожные хаваешь за обе щеки! Давай быстрее шевелись, жируха.
Даже продавщица вздрогнула, и улыбка на мгновение пропала с ее лица. Она тоже была отнюдь не худенькой.
И наверняка часто слышала такие комментарии.
Я вот точно нередко.
На фудкортах, если я ела гамбургер, а не салатик, на меня, бывало, показывали пальцем и вслух ржали. Впрочем, салатик тоже не всегда помогал — замечание, что «ничего не поможет» я слышала не впервые.
В магазинах одежды меня окидывали презрительным взглядом и сообщали с порога, что «на вас ничего нет».
В автобусах рядом со мной занимали место в предпоследнюю очередь — после алкашей, но перед бомжами. А если я кому-то мешала выйти, то поверх обычного культурно-питерского «раскорячилась!» прилетало еще и «жопу наела, не сдвинешь!»
Я привыкла пропускать подобные комментарии мимо ушей. Забывать через несколько секунд. «Не обращать внимания», как советовали мне друзья, у которых такой проблемы не было. Вот продавщица могла бы меня понять, но и она уже привычным усилием воли отодвинула кучку дерьма в сторонку, прикрыла ее лопухами и сделала вид, что у нее насморк.
Все девушки нашего размера такое умеют.
Просто сегодня у меня был не самый удачный день. Первый день моего тридцатилетия, первые сутки жизни без потрясающего парня, который с ума сходил от моего тела, но стеснялся представлять друзьям и подписчикам «жируху» в качестве своей девушки.
Поэтому прилетело мне в самое больное место.
Я не успела закрыться, отразить, отвести удар в сторону — и обиды, что копились всю мою жизнь, спрятанные под горами дерьма и прикрытые лопухами, вдруг сдетонировали.
Наверное, был еще немного виноват Питер, напитавший меня силой и смелостью за мою прогулку. Я чувствовала себя такой цельной, такой настоящей —