Вера, Надежда, Любовь

Карякин смотрел на Степана, не мигая. Какой уж тут случайный повод! Тут была для Карякина прямая причина встать и говорить. Он так и сделал.
  
X. КУДА ХОДИЛА И С ЧЕМ ВЕРНУЛАСЬ НАДЕЖДА
 
1
«Влюбилась в попа! Ну нет, голубчики, не на такую напали!»
Надежда постучала. Через минуту за дверью громыхнуло пустое ведро.
— Тут живет отец Александр? — в наступательном тоне спросила Надежда, прекрасно зная, что отец Александр живет именно тут.
Дверь отворилась. В темноте не разглядеть было, кто отворил.
— Это я. Милости прошу.
Надежда задела ногой то же ведро.
— Ничего, ничего. Проходите.
Затем отворилась еще одна дверь — из тьмы в свет, и Надежда переступила еще один порог.
Комната плохо была обжита. Книги — главное, что тут было, — не составляли уюта. Они лежали в беспорядке на самодельных полках, на кровати, на подоконнике. Неразвязанные стопы книг лежали даже на полу. Стоял тут еще стол с кипой бумаг. Под настольной лампой дымилась в пепельнице сигарета.
Отец Александр освободил от книг стул и пододвинул гостье.
— Милости прошу, — повторил он.
Надежда, помедлив, села.
— Вы меня знаете, — начала она в том же своем тоне.
— Здравствуйте, Надежда Федоровна. Конечно, я вас знаю. Рад, что вы пришли.
— Ну, уж это положим…
Она подняла глаза. Заурядный парень стоял перед нею. В мятых штанах, в клетчатой рубахе, рукава завернуты до локтей. Поп? Скорее электромонтер. Такое впечатление было неожиданно для Надежды и нежелательно.
— В общем, так! — сказала Надежда, боясь потерять тот напор, с которым она явилась. — Прошу, чтобы вы не встречались с моей сестрой. — Помолчав, она добавила: — Хватит с нас одной Веры.
— К смерти Веры я не причастен. Я ее даже не видел при жизни. Причастна ли церковь — выяснять долго. Обещаю вам не встречаться с Любой.
Надежда встала, ничего другого ей не оставалось. Не поверить ему? Чтобы сказать об этом, нужно было хоть какое-нибудь основание.
— До свидания, — сказала она не слишком решительно.
Хозяин тотчас шагнул следом за нею, как бы желая ее удержать.
— Рад бы сделать для вас что-нибудь большее. Не могу придумать…
Надежда, обезоруженная, стояла в дверях. Она никак не ждала, что разговор будет таким коротким.
— Я ведь тревожусь как-никак… — сказала она, лишь бы что-то сказать. — Знаете, какая она у нас, Люба-то! Глупая. За ней глаз да глаз…
— Люба — глубокая душа. Таким внимание нужней, чем прочим. Я согласен.
Надежду это кольнуло. Его мнение о Любе выше ее мнения — он это давал понять. Но говорил «согласен». Надежде неловко стало. Уйти она не могла.
— Что ни день, то новость! — добавила она так бодро, как только могла. — Теперь ей втемяшился какой-то Люцифер.
— Люцифер — князь тьмы…
Он хотел сказать, что этот новый Любин интерес его волнует мало. Но Надежда ахнула.
— Вот видите! Этого еще не хватало!
Александр засмеялся. От удовольствия он засмеялся. Надежда улыбнулась тоже, хотя и вынужденно.
— Скажите: вот вы работаете там… Вам не трудно?
— Как вам сказать? Привыкла…
— Ну да… Я понимаю. Я хотел спросить не о том.
Он быстро отошел и сел у стола, глядя не на нее, а в угол. Можно было понять это так: разговор не продолжится, надо уходить. Но как раз поэтому Надежда уйти не могла.
— Пойду… — сказала она.
— Я хотел спросить не об этом, — повторил Александр. — Может, вы останетесь? На полчаса. На десять минут. Сядьте, пожалуйста, я вас прошу.
Чуть отошла дверь, и Надежда успела увидеть, что в комнату кто-то заглянул. Вон что! Здесь подслушивают и следят. Так провалитесь вы!
Александр ее опередил. Он распахнул дверь.
— Анна Матвеевна, войдите сюда!
С руками под фартуком вошла румяная старушка, тихая и виноватая. Надежда знала ее.
— Хозяйка моя, — представил ее Александр. — Имеет страсть закармливать… Ну, что там у вас?
Румяная старушка достала из-под фартука тарелку с теплыми пирожками. Поставив тарелку на стол, она вышла, не глядя ни на кого, пристыженная, будто тарелку эту она украла, а ее схватили за руку.
 
— Вы хотели что-то спросить, — напомнила гостья. — Спрашивайте, а то я пойду.
Она сердилась на старушонку за то, что та оказалась безобидная, а ее, Надеждин, гнев оказался напрасен. Она сердилась на себя — за то, что куда ни повернись, все как-то выходит, будто виновата она, Надежда.
— Электросварку считают делом не женским. Это вам не мешает? Я не о людском мнении. Что чувствуете вы сами — работа помогает вам быть прекрасной?
— Труд возвышает человека, — изрекла Надежда. И покраснела.
Чтобы выйти из положения, она шутливо кивнула: вот, дескать, вам и ответ. Не угодно ли?
Александр глядел на нее будто бы со скорбью в лице. Многие так выражают свое восхищение. Был он и сентиментален, как все, кто от жизни на отдалении. На минуту он поглупел.
— Я, Надежда Федоровна, слесарем был. В вагоноремонтном депо. Слесарем…
Будто слесарем быть так же редкостно, как быть английской королевой. А он был! Он боялся — ему не поверят.
— Я работал хорошо. Это правда, Надежда Федоровна, — труд возвышает…
Он не хвастал, нет! И нельзя сказать, что гордился он не по праву. Только гордость эта была запоздалая. Эмигрант, уехавший на чужбину, гордится, что и он соотносится как-то с великой своей родиной: родился там, ходил по той земле. Или как словно бы проспал человек лет двадцать пять: избитых слов он не стыдится, они для него остаются свежи.
Надежде не хотелось видеть маленьким этого странного попа. Видеть человека маленьким всегда обидно как-то. Желая вернуть его в прежнее качество, Надежда спросила:
— Ну, а этот, как его… Люцифер? Он не опасный? Я имею в виду — для Любы?
— Чепуха! Полезен, если хотите. Люцифер — небесный революционер…
Надежде такая рекомендация показалась забавной. Она ойкнула от неожиданности и засмеялась.
— Ну как же, Надежда Федоровна, как же! На небе — как на земле. Люцифер был ангел — светоносец, правая рука бога. Оказался оппозиционером, задумал свергнуть монарха и угодил в ссылку — в преисподнюю в качестве князя тьмы. Ничего божественного, обычная земная история. Так что Любе ничто не грозит. Я бы и вам посоветовал.
Он оглядел книги, увидел, что искал, и встал на спинку кровати, чтобы дотянуться до верхней полки. «Нормальный человек», — дивилась Надежда.
— Я дам вам книжку одну, — спрыгнул он. — Берите, берите! Это не жития святых. И вообще не думайте, пожалуйста, что я хочу привлечь вас к церкви. Можете не приносить. Оставьте в городской библиотеке у Анны Михайловны.
Надежда помедлила-помедлила и взяла.
— Спасибо, — растерянно сказала она.
Нет, все же надо было уходить. Уходить и уходить!
— Погодите! Еще минуту одну, не больше. Может, и не стоило бы, ну да ладно!
Отец Александр подал ей листок.
— Сломало сваю у моста — льдом. Будут, наверное, забивать новую. Но сваи там не надо. Достаточно двух распорок под углом — ничего особенного. Тут чертеж и расчет прочности. Азбучное дело, но может не прийти никому на ум. Кто-нибудь из ваших друзей мог бы предложить от своего имени… Непременно от своего.
2
Дома Надежда как вошла, так и села в передней. Она никак не могла выбрать тон — рассказать ли о попе уважительно или, как всегда, с усмешкой. Остановилась она на втором, привычном.
— Ну, хитры, черти! Вот и дивись, почему в него девки влюбляются, почему в церковь ходят. Он же меня околдовал!
Листок с чертежом Карякин рассмотрел, ничего не сказал и передал другим. Другие поступили так же.
— Гляди-ка, Байрон! «Мистерия Каин».
Пошла по рукам и книга.
— Надо мне было спросить, почему он поп, — спохватилась Надежда.
— И почему он не женат, — подсказал кто-то. — Попу холостому быть не положено.
— Тебе, Надежда, его сюда позвать бы — вот что. Мы бы его тут раздели!