Звенья одной цепи

Остановить самоубийцу успел бы только демон. Ну, может быть, ещё охотник на демонов. А мне и градодержателю оставалось только беспомощно смотреть, как следующим же движением страж вонзил длинный узкий нож себе под подбородок. По самую рукоятку.
Губы Марис снова шевельнулись в беззвучной молитве, столь же короткой, как та, которой была напутствована в последнее странствие Оллис, а следующая фраза была обращена уже не к мертвецу, а к вполне живому человеку:
— Теперь можете выдворить из города и меня.
Градодержатель растерянно моргнул:
— Зачем вы приказали ему умереть?
— Он мог выбирать. И выбрал возвращение на прежний путь.
— Какой ещё путь?!
Вместо ответа Марис на мгновение прикрыла глаза, словно сосредотачиваясь, и над нашими головами густо-синим росчерком прямо в воздухе возник пылающий круг, рассечённый пополам чем-то вроде клинка. Юноша благоговейно приоткрыл рот, и я тоже поймал себя на мысли, что таращусь на явленное чудо, как малолетний ребёнок. Двуединые знаки являлись только по особым праздникам и только в кумирнях, но чтобы вот так, запросто, в комнате гостевого дома…
— Эта женщина — сестра и брат мне по вере. Она ослушалась заповедей и сошла с назначенного пути, увлекая за собой ещё одну заблудшую душу. Меня направили, чтобы вернуть беглецов в лоно веры. Так или иначе.
Пожалуй, тон, которым всё это было произнесено, сделал бы честь даже моему знакомому золотозвеннику. А меня заставил задуматься, насколько могущественной была Марис на самом деле. И нуждалась ли в моей помощи хоть когда-нибудь.
Она-он, словно уловив мои мысли, успокаивающе улыбнулась:
— Мне дана власть лишь над теми, кто верует.
Лучше бы не говорила. Что ж, получается, я даже в верующие не гожусь?
— А теперь, если позволите, я должна позаботиться об их телах должным образом.
— Да-да, конечно… — пролепетал градодержатель.
— И не откажусь, чтобы ваши помощники оказали содействие и мне.
Юноша послушно закивал, получив сей недвусмысленный приказ, а я, рассудив, что до меня больше никому нет дела, выбрался из пропахшего кровью дома на свежий воздух.
Человеческая жизнь стоит немногого. Иногда всего лишь одного удара. Иногда — взгляда. И обрывается в самый неожиданный момент, словно натыкаешься на невидимую стену и расшибаешься. Намертво. Твой путь прерывается, когда вокруг всё только начинает разбег. Ещё несколько дней, и весна полностью вступит в свои права, а потом будет лето и далее, далее, далее… Интересно, те, кто останавливается, жалеют, что не увидят следующий рассвет? Или, напротив, радуются, что избавлены от созерцания повторения одного и того же?
Оллис хотела стать целой. Так сказал охотник. А может быть, цельной? Не представляю, каково это, быть одновременно и мужчиной и женщиной. Или представляю? Наверное, это чем-то похоже на желания, борющиеся друг с другом, вроде тех, что посетили меня. Но когда они рано или поздно сталкиваются, не остаётся ничего, кроме осколков, и не дать затеряться на образовавшейся пустоши способен только… Долг.
Если бы меня не вело что-то, мне самому не подчиняющееся, всё могло бы сложиться иначе. Я уступил бы чарам красавицы.
И был бы счастлив.
До смерти.
Ну или, по крайней мере, до сумерек, подобравшихся к моему сознанию и телу совершенно незаметно. Неужели всё это время я был на ногах? Похоже. Гудят и ноют. Зато привели меня туда, куда и следовало, пусть и не на первом же большом круге.
Трапезный зал гостевого дома был уже наполовину заполнен ожидающими ужина, но лица купцов заметно изменились по сравнению с прошлым вечером. Я подумал было, что зашёл не туда, проходя к лестнице. Только Натти по-прежнему лежал на кровати, закрыв глаза. Правда, не спал, потому что спросил сразу, лишь я перешагнул порог:
— Как день прошёл?
Я перебрал в памяти все события, так или иначе коснувшиеся меня, и честно сказал:
— Мимо.
Рыжий улыбнулся:
— Так бывает.
— Угу.
— Но оно и к лучшему, а?
Может быть, ты и прав. Вот только обидно, что все мои попытки действовать по собственной воле снова провалились, оставив в голове какую-то недоваренную кашу из обрывков мыслей.
 
— Ужинать будешь?
— Что-то не хочется.
Натти приоткрыл один глаз и, судя по тому, что ржавчина приобрела прежнюю яркость, можно было заключить: мой помощник чувствует себя вполне здоровым.
— Это ещё почему?
— Да так. Нахлебался сегодня. На год вперёд.
Рыжий хохотнул, садясь на постели:
— Ой, не зарекайся!
А чего я ещё не видел? Демоны были. Прибоженные были. Теперь осталось только Дарохранителя живьём встретить. Правда, вряд ли он сможет меня чем-то удивить. Он-то всего лишь человек, пусть и вознесённый над всеми.
— Позволите войти? — робко осведомились из-за беспечно незакрытой мною двери.
Я обернулся, чтобы увидеть давешнего просителя об избавлении от похоти. Вот уж кого не ожидал снова приветствовать, так этого жадину.
— Зачем явились?
Он протиснулся между створкой и косяком, стараясь не касаться струганного дерева, бочком подобрался к столу и положил на самый краешек какой-то свёрток.
— Что это?
— Как и договаривались. Всё исполнено в точности: — Больше ничего спросить не удалось, потому что мужчина, боязливо оглядываясь, убрался обратно в коридор и засеменил вниз по лестнице. Я развернул холстину обёртки и удивлённо расширил глаза. Неужели здесь все цены на ближайшие торги? Быть того не может! Если только он не решил отомстить мне, подсунув неверные сведения. Проверить-то никак не получится. Сразу в печке сжечь, что ли?
Следующие шаги сопровождались шелестом пышных юбок. Сестра градодержателя не стала таиться, а распахнула дверь на всю ширину и вошла в комнату с видом полководца, сдающего свою армию неприятелю. На стол лёг ещё один свёрток, намного более громоздкий, нежели предыдущий. Торжественно прозвучало:
— Ваша награда. — Не дав мне проронить ни слова, женщина повернулась и столь же гордо удалилась прочь.
Разворачивать новое подношение я уже не торопился. И потому, что знал, какие сведения в нём должны содержаться, и потому, что отчаянно не понимал происходящего.
— Они что, с ума все посходили?
— Почему ты так думаешь? — спросил рыжий.
— Она вполне могла бы не приходить. Меня собираются выдворить из города, так что какие могут оставаться между нами обязательства? Нужно было всего лишь подождать до утра и продолжать жить безмятежно.
Натти лукаво сощурился:
— Совесть ты в расчёт не принимаешь?
— А что это такое?
Он расхохотался, хлопая ладонью по одеялу.
— Над чем смеётесь? Я тоже хочу, — заявила Марис, закрывая наконец-таки за собой многострадальную дверь. — И да, пока не забыла…
Она-он протянула мне сложенный пополам листок плотной бумаги:
— Это всё, что я смогла устроить.
В середине затейливо выведенной узорной рамки красовались слова: «Податель сего отныне и вовеки наделяется правами жителя вольного города Грента, и права сии принимаются ко вниманию в любом пределе Логаренского Дарствия». Печать города и личная печать градодержателя, разумеется, присутствовали здесь же.
Я поднял на прибоженного ошеломлённый взгляд, а Марис невинно улыбнулась:
— На будущее. Вдруг ещё что приключится.
Помимо всего прочего, уравнивание в правах с жителем вольного города означало также и то, что в случае какого-либо происшествия по моей вине я теперь не подчинялся ни одному суду Логарена и подлежал возвращению в Грент. А вольные города, разумеется, своих не выдают.
— Вы понимаете, сколько стоит эта грамота?
— Представьте себе, понимаю. Но я и заплатила за неё не меньше.
— Заплатили?
Она-он мечтательно улыбнулась:
— Помните, мы говорили о том, что лучше: жить долго и несчастливо или сгореть, но в огне радости?
  
Звено шестое
 
Где-то…
Она была последней.