Путь океана: зов глубин (СИ)

— Всё это — всего лишь искусная подделка. Необходимая фальшь, что только готовит нас к подлинному знакомству с Истинным.
Капитан подошёл к неприметной широкой трубе со множеством шестерней и пружин в углу балкона, на котором они стояли, и усилием толкнул. Конструкция выкатилась, блеснув линзой огромного телескопа. Витал подкрутил какие-то рычаги и посмотрел в устройство.
— Но если взглянуть отсюда, можно увидеть настоящую Венеру и её поверхность во всех деталях. Такого мощного телескопа нет нигде, уверяю вас. Она конечно не так богато блистает, как макет, и не содержит ни роскоши инструмента, ни драгоценных компонентов, привычных глазу. Она дика и неуправляема, и нет ни единых рук от нашего мира, что посмели бы к ней прикоснуться. Но она — Утренняя Звезда, что освещает путь в океане. Она — настоящая. Ей можно подражать тысячью способов, но невозможно стать ею, потому что она — единственная в своём роде.
Логика, аналитика, скепсис и тысяча известных способов не поддаваться чувствам потерялись среди вращения драгоценных планет. Растерянная, де Круа только пролепетала:
— Витал, мне даже страшно представить, насколько вы рискуете, показывая мне это…
— Не тревожьтесь. Какой болван покинет бал ради визита на рабочее место? — он усмехнулся. — В это время здесь никого не бывает.
Мир сердца Селин оживал.
На секунду она бросила взгляд на капитана.
Де Круа понимала одно: на неё тоже действовала сила притяжения, недоступная рассудку, зависящая только от ловкости тех рук, что вложили душу в саму её суть и заставляли биться и страдать её бедное сердце.
Она подошла и заглянула в телескоп, чуть коснувшись руки Витала. В черноте неба одиноко сияла планета. Ей открылась пустыня с завораживающими оранжевыми кратерами — следами от падения метеоритов. Или высохших океанов и морей.
— Как думаете, капитан, возможно ли, нам когда-либо постичь тайны появления планет и жизни на них… — рассеянно проговорила она…
Голос Витала раздался у неё над ухом:
— Мне кажется, и я твёрдо убеждён, жизни под силу объять необъятное. В любом месте, в любых обстоятельствах, но только если на то хватит воли. Обычной человеческой воли.
Он был совсем близко и что-то настраивал на телескопе.
Селин закрыла глаза.
Казалось, внутри неё тоже расположен некий магнит, который постоянно влечет к Виталу, но противоположная сила из предубеждений и скрытых страхов каждый раз удерживает в подвешенном состоянии, как все эти планеты вокруг.
Мерный мелодичный ход шестерней, первозданная в застывшей огненности Венера, покрытая изъянами, как и любой подлинный драгоценный камень, — ибо подделка всегда безупречна, — голос Витала, его сложные чувства, закованные в мысли, словно в доспех, слились в единую симфонию, обрамлённую механическим мирозданием запретного острова.
Селин прерывисто вздохнула и собралась было уже развернуться, когда рука Витала легла на её талию и медленно двинулась, обвивая её. С поворотом головы она ощутила на своих губах нежность и теплоту, как если бы он коснулся самого ее сердца. Касание было легким и в тоже время насыщенным страстью.
От этого поцелуя свет от планет и звёзд заплясал, отражаясь диковинными полосами перед глазами. Солнце внутри Селин вспыхнуло ярче солнца под их ногами. Захотелось, чтобы время застыло вместе с движением планет, и это мгновение Вечности никогда не кончалось, и в целой Вселенной остались они одни.
Звук за дверью заставил вздрогнуть, и Селин безотчётно вжалась в Витал.
— Капитан, не передать словами, как вы потрясли меня этим… всем этим! — она ещё раз взглянула вокруг, — Вы открыли мне новый мир!.. Я не имею права подвергать вас риску. Давайте вернёмся, прошу.
Витал кивнул и с неохотой выпустил её из объятий.
— Я провожу вас, — сказал он и взял её ладонь в свою.
  
14. ВДРЕБЕЗГИ
 
Вечерело. Беспокойные крики чаек смолкли. Отражённое в морской глади небо отсвечивало янтарем, кое-где теряясь в розовых перьях облаков.
Доки же, укутанные подступающей ночью, продолжали суетную жизнь в криках, грохоте инструментов и гонке за неумолимым графиком ремонта.
 
Разобранный правый борт «Крылатого Марлина» являл собой тяжёлое зрелище.
Содранная обшивка вокруг опалённых проломов валялась сиротливой грудой обломков. Неподалеку лежал и снятый такелаж, что мог помешать работе плотников. Внутренние помещения корабля зияли темнотой, словно останки недоеденной падали. Наскоро сделанные в плавании деревянные заплатки сложили в стопку, у которой курил гвардеец.
— … а сейчас они уйдут на пересменку, и мне заново разъяснять врагам чё как!
В негодовании лицо Фаусто напоминало клекочущего орла. Витал рассеянно кивнул и вдруг гаркнул в сторону:
— Э, здесь не убрал!
На него оглянулся тощий юнец и сдвинул на лоб блестящие очки. Сообразив, что именно он не убрал, парнишка взбежал по выпирающим деревянным плитам и со скрипом снял ещё одну матово темнеющую доску с еле заметной полоской трещины.
— Извините, — бросил он и поспешил следом за уставшими рабочими.
Заложив руки за спину, капитан Витал сердито стучал сапогами по настилу.
Вся эскадра в паутине строительных лесов стояла вдоль одного пирса. Больше всех повезло, как ни странно, «Лентяю»: кроме замены паруса да мелких сколов с пятнами уплотняющей пасты, никаких вмешательств не требовалось. «Золотые Пески» и «Фурия» темнели подпалинами от поздно погашенного пожара, и ему только и оставалось, что скрипеть зубами на капитанскую небрежность на обоих судах.
На опустевшей пристани ремонтных доков раздались голоса, и Витал подумал, то пришла новая смена мастеровых. Не отрывая придирчивого взгляда от снятых парусов «Фурии», он бездумно ответил на приветствие.
Сухое «идёмте с нами, капитан» заставило повернуть голову.
Его окружили чёрные мундиры. Глаза на лицах, испещрённых зигзагами гвардии, смотрели бесстрастно.
— Вы же видите, я занят! Что там у вас?
— Дело безотлагательное. Не задерживайте гвардию. Пара вопросов, и вернётесь.
Он оглянулся.
Фаусто уже размахивал руками, вероятно, изображая ход боя, перед парой чёрнобушлатных мореходов, один из которых что-то скоро записывал.
При реквизиции он ведь приложил отчёт и судовой журнал с описанием происшествия, поэтому Витал решительно не понимал, в чём дело, и от этого рассердился.
— Вот же вы черти какие! Идёмте. Фаусто!
Но квартирмейстеру присоединиться почему-то не позволили.
В сопровождении конвоя Витал проследовал в Адмиралтейство с гвардейского входа. По спине пробежал гадкий холодок тревоги.
Вопреки ожиданиям, они свернули раньше, не доходя до отдела реквизирования.
Спустившись по незнакомой для Витала бесконечной лестнице, они оказались в подвалах. Гулкое эхо звенело бряцанием ремней и ровным дыханием конвоиров. Наконец все остановились у тронутой сыростью двери.
В кабинете с низким потолком располагался стол, за котором сидела пожилая мореходка в монокле и что-то писала. Вдоль стен стояли гвардейцы и смотрели прямо перед собой. Слышался только скрип пера.
Сложив руки на груди, Витал остался стоять: садиться не предложили, да и было некуда.
Потянулось молчание.
— Вы арестованы, капитан, — спустя несколько дюжин утомительных минут, не поднимая головы, буднично сообщила мореходка. Судя по полуразмытым скупым линиям татуировок, опыт её не отличался никакими достижениями на воде в далёком прошлом.
— Вот как. И по какому обвинению?
Сморщенная лапка похлопала по судовому журналу с аккуратными словами «Крылатый Марлин».
Витал удивленно поднял брови.
— В чём дело? Я имел несчастье поставить кляксу в судовом журнале «Крылатого Марлина»? Сударыня, я откровенно не понимаю сути претензий ко мне.
Мореходка сняла лорнет и потерла переносицу.
— Кончайте паясничать, капитан. Экипаж «Крылатого Марлина» в лице старшего юнги, боцмана, квартирмейстера и многих других уже дали против вас показания. Вам нет смысла отпираться. Лучше расскажите, как всё было на самом деле, и покончим с этим.