Цеховик. Книга 14. Воин света

– Есть, да. Он страшно разозлился или обиделся, не знаю чего больше, что ты его на свадьбу не позвал. Так что ты подумай, как безболезненно для его самолюбия этот вопрос осветить.
– Новицкая сказала, что вопрос срочный. Неужели действительно?
– Нет, не прямо срочный, просто мне сейчас уходить нужно, и я решил тебе поскорее сказать, чтобы ты не затягивал с решением. Зачем тебе враги? Лучше иметь друзей. Ты уж поверь, это я тебе с полным знанием дела говорю. Друзья лучше врагов. Правда, есть деталь. Враги тебя не предадут, понимаешь, да, что я имею в виду?
– Понимаю.
– Ну, и забеги к нему, чай не переломишься. Так что давай, а мне пора уже.
Я забегаю, но на месте его не застаю, поэтому переношу объяснения на другое время. Решаю съездить в прокуратуру. Лучше, пожалуй, не доводить отношения до обострения. Поэтому сажусь в машину и отправляюсь на Новокузнецкую 27.
Кроме заявления потерпевшего, собственно говоря, ничего у следствия на меня нет. А у меня всё-таки имеется алиби. Так что еду я со спокойным сердцем.
Мне приходится долго ждать, пока удаётся разыскать Катюшина. Находиться в этом казённом доме не так уж и приятно, честно говоря, и я уже собираюсь уходить, но он появляется.
Спускается и выглядит ужасно удивлённым.
– Смотри-ка, – качает он головой. – Сам пришёл. Неужели совесть пробудилась? Ну, что же пойдём.
Мы проходим в его кабинет, в котором стоит три рабочих стола, но других сотрудников не видно.
– Присаживайся.
Я сажусь на стул, приставленный к его столу.
– Ну что, Егор Андреевич, – вздыхает Катюшин. – По решению прокурора Москвы дело ваше мы из милиции забираем. Забрали уже, собственно.
Он достаёт из ящика стола картонную папку и раскрывает, пролистывая бумажки.
– И что за статью, вы мне шьёте, начальник? – улыбаюсь я.
– Отлично-отлично, жаргон бывалого человека, – кивает он. – Статья сто восьмая УК РСФСР. Умышленное тяжкое телесное повреждение, опасное для жизни или повлёкшее за собой потерю зрения, слуха или какого-либо органа либо утрату органом его функций, душевную болезнь или иное расстройство здоровья, соединённое со стойкой утратой трудоспособности не менее чем на одну треть, или повлёкшее прерывание беременности, либо выразившееся в неизгладимом обезображении лица. Наказывается лишением свободы на срок до восьми лет.
– Погодите, неужели у Зевакина беременность прервалась? – удивляюсь я.
– Не то, чтобы беременность, но ужасающих последствий для здоровья очень и очень много. Вот здесь заключения врачей. Хирург… терапевт… психиатр…
– Подождите, но ведь этот гражданин, называемый Зевакиным уже на работу вышел. Как это он с неизгладимо подорванным здоровьем и на треть обезображенным лицом? Не клеится что-то.
– Да бросьте, у нас, как раз, всё клеится очень и очень хорошо. Вон сколько справок. А то, что человек самоотверженно трудится на благо Родины, характеризует его с очень и очень положительной стороны. Но не суть. Смотрите, Егор Андреевич, я вам крайне признателен, что вы добровольно явились. Более того, хочу сказать, что очень даже вовремя. У нас всё готово. Сейчас поучаствуем с вами в опознании. И свидетели здесь и другие актёры, вы понимаете?
– Актёры?
– Ну, кто-то же должен выступать в роли подозреваемого, правда? – отвечает он, не глядя на меня и снимая телефонную трубку. – Мы процедуру знаем и проведём всё безукоризненно с точки зрения закона.
Он долго ждёт, пока на той стороне провода ему ответят. И там отвечают.
– Давай, Пересторонин, – командует Иван Трофимович. – Веди всех ко мне, сейчас быстренько опознаем.
Он вешает трубку и улыбается мне. Ну, что же, кажется, всё действительно идёт по плану, да?
Через пару минут дверь открывается, и на пороге появляется Пересторонин, должно быть. Решительный и неотвратимый, как воин света, он входит в кабинет, а за ним гуськом идут ещё несколько человек в штатском. Это я удачно заехал.
– Проходите, гражданин, – обращается ко мне Пересторонин. – Вот сюда, у стеночки вставайте. Да не боитесь вы. Это простая формальность. Самая простая…
  
6. Брожение
 
Пропасть я не пропаду, естественно, и если уж совсем припрут к стенке и придётся прибегнуть к тяжёлой артиллерии, мало никому не покажется. Камня на камне не оставлю ни от предпенсионера Ивана Трофимовича, ни от семейки Зевакиных, ни даже вот от этого, ни в чём неповинного Пересторонина. У нас в детском саду, кстати, был мальчик с такой фамилией.
Каких только фамилий не встретишь на просторах союза ССР, но самые затейливые собраны в Москве, словно из кунсткамеры сбежали…
В общем, бояться мне нечего, но вся эта мышиная возня очень раздражает, а стрелять из пушки по воробьям тоже не хочется. Да и стрёмно, честно говоря просить «больших дяденек» заступиться. Сам с ними разберусь…
Меня и других статистов расставляют вдоль этой самой стенки, к которой меня не следует припирать. «Актёры» на меня не похожи, от слова «совсем».
– Спасибо, хоть все мужчины, – подмигиваю я Катюшину.
– Что-что? – строго хмурится он.
– Я говорю, спасибо, что всё согласно УПК РСФСР вершите.
– Ну да, – как бы не понимает он.
И действительно, о чём я говорю-то? Один узбек, один матрос, и ещё один дядя лет сорока, пропитый, прокуренный и разваливающийся от кашля. Все ребята хороши, выбирай на вкус.
Заводят бармена. Я его тотчас узнаю. Он был за стойкой в ночь возмездия, когда Зевакин младший раздавал, можно сказать, долги чести. Бармен меня тоже узнаёт. Узнаёт и непроизвольно косится на Пересторонина и тут же на Катюшина. А потом опасливо смотрит на меня. Встретившись со мной взглядом, он сразу переводит его на матроса.
Матрос щерится и выглядит довольно опасно.
– Посмотрите внимательно, гражданин Кутепов, вы узнаёте кого-нибудь из этих людей? Смотрите-смотрите, не тушуйтесь. Рассматривайте, это ваша обязанность. Непосредственная и почётная! Ну что?
Гражданин Кутепов снова поднимает на меня глаза и, вспомнив, наверное, что случилось с Зевакиным, опять быстро их опускает. Но перед тем, как потупить взор, он замечает маленькую злую вспышечку в моих честных и наивных очах. А ещё, я надеюсь, что он человек наблюдательный и поэтому видит лёгкое, ни к чему не обязывающее перекатывание желваков на моих скулах.
– Ну? – напористо произносит Пересторонин. – Узнаёте кого-нибудь?
Пересторонин в штатском, и хрен знает, что у него за чин.
– Нет… я не уверен…
– Смотрите! Смотрите!
– Ну… вот этот, вроде похож…
Сердце ухает вниз и тут же взмывает, потому что показывает бармен Кутепов не на меня, а на моего соседа матроса.
– Чё?! – вскипает гроза морей. – Ты чё сказал?! Ты, сучка драная! Да я тебя на рею вздёрну, крыса сухопутная! Я тебе полную глотку напихаю… якорей, сука! Ты чё в натуре, я тебя…
– Молчать! – прикрикивает Пересторонин на моментально разбушлатившегося морячка Папайа. – А вы смотрите внимательно и не обращайте внимания, если они пытаются вас сбить с толку или угрожать.
– Ага, – подтверждает туберкулёзник. –
Они воткнутся в лёгкие
От никотина черные
По рукоятки лёгкие 
Трёхцветные наборные…
– А ну-ка прекратить!
Любитель Высоцкого затыкается.
– Нет, – мотает головой бармен и, ещё раз встретившись со мной взглядом, отворачивается. – Нет, извините, но я никого из этих людей опознать не могу. Не в состоянии. Передо мной каждый вечер знаете сколько лиц мелькает? Всех не запомнить. Никак не запомнить, вы уж извините.
– Уводи, – кивает Катюшин.
– Вот вы, Иван Трофимович, – говорю я, когда бармен уходит, – человек опытный, а делаете непростительные ошибки. Это же бармен из «Интуриста»…
– Так точно, – становится очень внимательным Катюшин.
– А я там бываю нередко. Я его узнал. И он мог меня припомнить, да только не то, что я там бываю, а мог бы под вашим давлением указать на меня, поскольку моё лицо могло ему показаться знакомым. Это вам на заметочку. Век живи, как говорится, век учись. Ну что, я могу идти?