Лик смерти

Я вздрогнула и посмотрела на него. Он прав, конечно, я знала. Моя просьба противоречит цепочке улик и по крайней мере дюжине других правил криминалистики, нарушение которых довело бы Джонни Симмонса до апоплексического удара.
— Давайте позовем сюда Джонни, — сказала Келли. — Я придумала, что делать.
Оглядев спальню Сары Кингсли, Симмонс спросил:
— Ну, Кальпурния, объясни, что ты пытаешься тут сотворить?
— Джонни, безусловно, Смоуки не может взять дневник. Но я придумала сфотографировать каждую его страницу.
— Ты хочешь, чтобы мой фотограф тратил время на девчачий дневник?
— Да.
— Почему я должен все бросить и заниматься вашими проблемами?
— Потому, что ты можешь, мой сладкий, и потому, что это необходимо.
— Ладно, — сказал он, повернулся и направился к двери, — я пришлю вам Дэна.
Я уставилась на него, пораженная столь мгновенной и безоговорочной сдачей позиций.
— Как тебе это удалось? — спросил Барри.
— Я знаю волшебное слово, «необходимо», — ответила Келли. — Джонни не терпит лишних телодвижений во время работы. Но если от его команды требуется помощь, чтобы прояснить ситуацию, он будет работать не покладая рук. Убедилась на собственном опыте, — усмехнулась она.
Дневник, разумеется, оказался абсолютно черный, маленький, в мягкой кожаной обложке. Не мужской и не женский, но очень удобный.
Пунцовый от смущения Дэн, тот самый фотограф, был уже в спальне, с камерой.
— Мы хотели бы получить изображение каждой странички, по порядку, и достаточного размера, чтобы потом можно было распечатать и прочесть.
Дэн кивнул.
— Вы хотите скопировать дневник с помощью фотоаппарата?
— Совершенно верно, — подтвердила Келли.
Дэн снова покраснел и закашлялся. Близость Келли действовала на него подавляюще.
— Как… скажете, — запинаясь произнес он. — У меня есть свободная карта памяти на один гигабайт, я сниму на нее и отдам вам.
— Теперь осталось найти того, кто поможет открыть дневник. И я даже знаю, кто это будет, — сказала Келли и подняла руки, демонстрируя хирургические перчатки, которые уже успела натянуть.
Дэн успокоился и почувствовал себя в безопасности лишь за объективом своего фотоаппарата. Мы с Барри наблюдали за его действиями. Тишина в комнате прерывалась только звуками загоравшейся вспышки и шепотом Дэна, просившего Келли переворачивать страницы.
Мельком взглянув на почерк Сары, я наконец обнаружила хоть какой-то намек на женственность. Буквы были аккуратными, ровными и четкими, написанными — вот неожиданность! — черными чернилами. Они покрывали страницу за страницей, страницу за страницей. И я поймала себя на мысли: «О чем может написать девочка, окружившая себя черным цветом?» Но сразу же засомневалась, что действительно хочу это знать.
Подобные противоречия преследуют меня всю жизнь. Я понимаю, что мир прекрасен. С другой стороны, мне известно, насколько ужасным и безобразным может он стать. Наверное, я легко обрела бы счастье, если бы мне не нужно было сглаживать эти противоречия и постоянно задаваться вопросом: «Как я могу быть счастливой, если знаю наверняка, что именно сейчас кто-то попал в беду?»
Я вспомнила, как однажды ночью мы подлетали к Лос-Анджелесу — я, Мэт и Алекса. Мы возвращались из отпуска. Алекса сидела у иллюминатора, и когда мы снижались, рассекая облака, она изумленно ахнула:
— Мамочка, посмотри!
Я наклонилась и взглянула в иллюминатор. Внизу безбрежным морем огней сиял Лос-Анджелес.
— Красиво, правда?! — воскликнула она.
— Очень красиво, моя хорошая.
И это действительно было прелестно, прелестно и в то же время устрашающе. Потому что я знала, какие акулы плавали в этом море огней. Я знала, что в ту же самую минуту, когда Алекса, улыбаясь, широко открытыми глазами смотрела на проплывавший под нами город, в нем насиловали женщин, мучили детей, кто-то кричал, потому что не хотел так рано умирать.
Отец как-то сказал мне: «Обычный человек, если представится случай, скорее усмехнется, чем захочет узнать правду». Я убедилась в этом на собственном опыте и на опыте жертв. Надеясь остаться в неведении, начинаешь принимать желаемое за действительное. Я прочту дневник и позволю этим черным прописным буквам увлечь меня за собой, вот тогда и посмотрим, о чем они хотели мне рассказать.
 
Звуки работающего фотоаппарата наполнили комнату; каждый раз я вздрагивала, словно от выстрела.
Еще не было девяти, когда я направилась вниз. Увидев меня и Барри, Джон Симмонс жестом подозвал нас к себе. В руке он держал цифровой фотоаппарат.
— Думаю, вы обрадуетесь, — сказал Симмонс, — когда узнаете, что нам удалось снять с кафеля отпечатки ног преступника, скрытые, но вполне четкие.
— Здорово, спасибо, — ответила я.
— Жаль, что у нас нет базы данных, чтобы сразу же их проверить, — заметил Барри.
— И все-таки отпечатки — уже кое-что!
— Можете посмотреть!
— Как это? — нахмурился Барри.
— Вот, убедитесь сами, — сказал Симмонс, передав ему фотоаппарат.
Это была зеркальная цифровая 35-миллиметровая фотокамера с жидкокристаллическим экраном. Благодаря высокому разрешению такие камеры стали основным инструментом криминалистов для фиксации отпечатков.
Изображение на экране было мелкое, но мы сразу же увидели все, что Симмонс имел в виду.
— Это шрамы? — спросила я.
— Думаю, да.
Они покрывали подошвы. Длинные и тонкие, все шрамы располагались поперек, не было ни одного продольного.
Барри вернул камеру Симмонсу.
— Вы когда-нибудь видели подобное?
— Я видел. Трижды. В качестве добровольца я работал в «Международной амнистии» и принимал участие в посмертном исследовании жертв предполагаемых пыток, а также в поиске улик в городах, оказавшихся под подозрением. Эти шрамы напоминают следы, которые остаются на ступнях после ударов палкой или кнутом.
Я поморщилась:
— Это ведь очень больно?
— Мучительно. Сделанные неумело или, напротив, очень искусно — все зависит от цели, — такие удары могут и покалечить, хотя обычно их наносят в качестве наказания, а не для того, чтобы изуродовать.
— Шрамы на обеих ногах? — спросил Барри.
— На обеих.
Мы замолчали, размышляя о новом повороте событий. В любом случае вероятность, что убийца терпел когда-то подобные мучения, хоть какой-то, но факт его биографии.
— Это обстоятельство соответствует представлению о нем как о неорганизованном преступнике, — заметила я.
Даже если все остальное говорит об обратном.
— Битье палкой редкость. Такое наказание применяют главным образом в Южной Америке, частично на Ближнем Востоке, а также в Сингапуре, Малайзии и на Филиппинах.
— Есть что-нибудь еще? — спросил Барри.
— Пока нет. Конечно же, мы проверим содержимое фильтрационной системы, надо только запастись терпением.
Работа криминалистов на месте преступления заключается в идентификации и индивидуализации. Индивидуализация возможна, когда найденные улики принадлежат одному-единственному конкретному источнику. Отпечатки пальцев, например, или пули, по которым в большинстве случаев можно определить оружие. Но окончательный ответ дает только анализ ДНК.
Огромное количество улик может быть только идентифицировано. Идентификация — это процесс отождествления улик по общим признакам. Скажем, металлическая стружка, найденная в проломленном черепе жертвы, после исследования определяется как металл, обычно используемый для отливки молотков.
Однако дорожки этих двух процессов могут и пересекаться. Предположим, у нас имеется подозреваемый. Мы выясняем, есть ли у него молоток. Оказывается, есть. Отметины на черепе жертвы соответствуют острому концу молотка подозреваемого, на котором при дальнейшем исследовании мы обнаруживаем ДНК жертвы. Затем снимаем отпечатки пальцев с рукоятки молотка и выясняем, что они принадлежат подозреваемому. Так, объединившись, идентификация и индивидуализация окончательно решают его судьбу. Это трудоемкие процессы, которые требуют не только технических знаний и опыта, но и способности логически мыслить и сопоставлять факты.