Седьмой выстрел

— Быстро, доктор! — рявкнул сенатор, пытаясь затушить пламя ладонью. — Воды! На полке за вами!
Я обернулся и увидел графин с питьевой водой, стоявший на полке сразу за лестницей, слева от меня. Я метнулся туда и, чтобы достать его, хотел пройти под лестницей.
— Стойте! — взревел Бьюкенен. — Вы спятили — лезть под лестницу?
Я обогнул лестницу, принёс воду и затушил огонь. Только тут я заметил, что всё это время Херст преспокойно сидел на месте, даже рук не расцепил.
Бьюкенен погасил сигару, а Херст в это время объяснял:
— Милл, может, и смыслит в политике, доктор, но у него, как и у Филлипса, свои странности. Он суеверный малый.
— А, подкова над дверью, — вспомнил я.
— Точно, — подал голос Бьюкенен. — Дугой вниз, чтоб удача не отвернулась.
— Поверите ли, — сказал Херст, — пару недель назад он заставил меня отменить политическое выступление только потому, что оно было назначено на пятницу, тринадцатое!
Бьюкенен сунул несколько листков в лужу на столе. Херст посмеивался, не обращая внимания на запах жжёной бумаги, распространившийся по комнате. Затем, посерьёзнев, он вернулся к прежней теме:
— Филлипс не желал, чтобы ему поручали «Измену». Вот что самое забавное во всём этом. Он хотел, чтобы эта работа досталась кому-нибудь другому. Говорил, что он уже писатель, а не журналист, когда я попросил взяться за неё. Если хотите знать моё мнение, это всё его сестрица. Филлипс сказал, его нельзя беспокоить. Говорит: «Пусть это делает Уильям Аллен Уайт». А я ему: «Назови свою цену». Мне нужен был Филлипс. Он говорит: «Вы не заплатите, сколько я хочу». «Посмотрим», — говорю. И он назвал цену (сдаётся мне, блефовал, чтоб избежать задания). А я таки принял его условия. Остальное вам известно. Но знаете, я думаю, он до конца жизни считал, что писал те статьи, чтобы сделать себе небольшое состояние.
— Короче говоря, писал неправду, — добавил Бьюкенен.
— Да, немного преувеличивал, — согласился Херст. — Но назовите мне хорошего газетчика, который этого не делает.
Я хорошо понимал, каковы представления мистера Херста об ответственной журналистике. Жёлтая пресса, которую многие считали истинной виновницей Испано-американской войны на Кубе, по общему мнению, была создана человеком, сидевшим напротив меня. Некоторые знали его под прозвищем Жёлтый Малыш  [21].
— Время от времени, — продолжал Херст, — мне самому приходилось вмешиваться и смягчать обвинения Филлипса. Но в целом они были точны, ведь наши юристы не дремали. А если государство заставило мистера Бьюкенена уйти с поста, то кто я такой, чтобы спорить с этим? В то же время я распознал его способности и политическую хватку. Как говорится, «усопшему мир, а лекарю пир». Может, он уже и не сенатор, но это не значит, что на пути к президентскому креслу я не могу воспользоваться услугами умелого политика. Я хорошо ему плачу, чёрт возьми. У каждого есть своя цена. Таким образом, Миллард здесь вроде как вместо Филлипса.
Раздался грохот. Опрокинулось кресло Бьюкенена, резко вскочившего на ноги.
— Это уж слишком, Билл! — заорал он. — Не сравнивай меня с этим никчёмным гомиком!
— Предложи доктору Уотсону выпить, Милл, — хладнокровно произнёс Херст. — И себе налей.
Бьюкенен поднял кресло, открыл ящик стола и вытащил оттуда серебряную фляжку и три гранёных хрустальных стаканчика. Не говоря ни слова, он плеснул в каждый на дюйм коричневой жидкости, кивнул нам с Херстом, затем запрокинул голову и одним глотком проглотил содержимое своего стакана.
Херст последовал его примеру. Я, надо признаться, оказался куда умеренней.
Покончив с выпивкой, Бьюкенен сказал:
— Билл, с твоего позволения; я бы хотел продолжить беседу, но мне пора. Корабль ждать не станет.
— Знаю, — ответил Херст. — Ты едешь в Англию, чтобы купить книги.
— Первые издания, — поправил его Бьюкенен. — На Черинг-Кросс-роуд, — пояснил он для меня, словно его шеф понятия об этом не имел.
Херст засмеялся:
— Когда я езжу в Европу, то накупаю горы антиквариата. Полагаю, ты лучше владеешь собой.
 
— Плати мне, сколько сам зарабатываешь, и увидишь, как я собой владею, — ответил Бьюкенен, и оба расхохотались.
Поскольку беседа явно была закончена, я встал и пожал им руки. Мистер Алтамонт подсказал мне, как выбраться из здания, и вскоре я уже бродил по улице в поисках припаркованного «паккарда». Мне вспомнилось предложение Херста о сотрудничестве. Я глядел на окружавшие меня огромные здания, прислушивался к рёву самодвижущихся экипажей, которые были куда шумнее своих сородичей на конной тяге. «Хотел бы я в самом деле поселиться здесь, в чужом краю?» — спрашивал я себя. Американцы убеждены, что у них с англичанами общий язык, но те из нас, кому мила ясность точных выражений, имеют полное право с этим не согласиться. Кроме того, я хоть и подумываю отойти от дел, но всё ещё практикую. Обрету ли я своё место в американской медицине? Смогу ли наслаждаться покоем среди здешней суматохи? А главное, сумеет ли моя жена приспособиться к здешней быстротекущей жизни, которая разительно отличается от нашего мирного существования в домике из красного кирпича на улице Королевы Анны? К счастью для себя, я обнаружил, что на все эти вопросы отвечаю отрицательно.
Поскольку никогда не рано было приступить к записям, которые я собирался вручить Холмсу по его прибытии, я попросил Роллинза порекомендовать мне тихий уголок, где можно поработать с уже собранными сведениями. Он указал на маленькую белую скамью близ зеркального пруда в Центральном парке. Место оказалось идеальным. Я и подумать не мог, что всего в нескольких минутах ходьбы от шумных улиц обнаружу целую россыпь безмятежных лужаек. Ньюйоркцы, как и лондонцы, обожают парки. А как же радостно было наблюдать за детворой всех возрастов, резвящейся вдали!
Я велел Роллинзу вернуться за мной через два часа и, вытащив записную книжку и карандаш, уселся на скамейку, чтобы заняться анализом информации. Однако шофёр не шелохнулся.
— Через два часа, — повторил я, но его угрюмый вид свидетельствовал о том, что он и не думает уходить.
— Сенатор Беверидж поручил мне присматривать за вами, — сказал он. — Чтоб быть уверенным, что с вами ничего не случится.
— Приятель, а что со мной может случиться в этом чудесном местечке?
Но он был непоколебим.
Наконец мы пришли к компромиссу. Роллинз согласился держаться на расстоянии, справа от меня, достаточно близко, чтобы всё видеть, но в стороне, чтобы не мешать моим размышлениям и (кроме всего прочего) не подглядывать в мои записи. Вообще, мне помешали всего один раз. Какая-то любопытная овчарка подбежала, чтобы обнюхать мою скамейку, но я быстро её прогнал.
Хотя за сутки, проведённые в Нью-Йорке, я не собрал никаких сведений криминального свойства, мне уже было ясно, что далеко не все любили мистера Дэвида Грэма Филлипса. Но может ли неприязнь привести к убийству, вопрошал я себя, и если да, то как в этом оказался замешан ныне покойный убийца, Фицхью Койл Голдсборо?
Я внёс в свою записную книжку первое имя, над которым следовало поразмыслить. У Фреверта как будто имелись серьёзные причины мстить Филлипсу за то, что тот занял место возле его жены; но этот любовный треугольник был делом давним, а за последнее время не случилось, кажется, ничего такого, что могло бы обострить муки Фреверта.
Бьюкенен, чьё имя я записал вторым, тоже был в числе главных подозреваемых. Он явно считал, что Филлипс его оклеветал и тем самым лишил поста сенатора. Но «Измена Сената» была опубликована за пять лет до гибели Филлипса; едва ли Бьюкенен стал бы планировать убийство полдесятилетия.
Ещё менее правдоподобной представлялась версия Фреверта о том, будто его жена ревновала брата ко всем и вся, что могло бы лишить её близости с ним (разве только Филлипс не связался с какими-то неизвестными людьми или впутался в непонятные дела, которые довели миссис Фреверт до убийства). Но ведь именно миссис Фреверт обратилась к нам с Холмсом. Зачем ей настаивать на расследовании уже закрытого полицией дела, если новое следствие способно изобличить её?