Возвращение в Чарлстон
– Да, пожалуйста, – пробормотала Гарден. Она перебралась на соседнее сиденье и взяла Элен на руки.
Полицейский бойко рассказывал об инженерных чудесах моста. Это был тщательно составленный и хорошо отрепетированный монолог, успокаивающий нервных пассажиров взбирающихся вверх машин, которые, поднявшись, видят крутой спуск вниз и подъем к виднеющемуся впереди второму пику. Гарден ничего не слышала и ничего не видела. Глаза ее были закрыты, веки покраснели и распухли, но темнота и возможность отдохнуть от управления машиной казались бальзамом.
Видавшей виды машине потребовалось больше пяти минут, чтобы преодолеть почти трехмильный мост. Полицейский остановился в переулке рядом с мостом.
– Пожалуйста, мэм. И вы, юная леди.
– Здорово, – сказала Элен.
– Спасибо большое, – поблагодарила полицейского Гарден. – Сама я бы не справилась.
Полицейский вышел из машины и отдал честь.
– Был рад помочь, мэм. – Он повернулся, чтобы уйти.
Гарден перегнулась через сиденье, дотянулась до ближайшего к нему окна:
– Господин полицейский! Не могли бы вы объяснить, как добраться до Ист-Бэттери?
В большом доме Маргарет выступ-фонарь парадной лестницы уже был освещен.
– Смотри, Элен, здесь живет бабушка Трэдд, мамина мама. Она будет очень рада увидеть тебя.
– Элен хочет кушать.
– Ты получишь много вкусных вещей. Идем, мой ангел. – Едва передвигая ноги, она преодолела последние метры.
– Элен хочет пить.
– Да, малышка. Подожди чуть-чуть.
Гарден тяжело привалилась к стене рядом с входной дверью. Колени подгибались. Она услышала шаги в доме и заставила себя выпрямиться. «Ну и вид же у меня, должно быть», – подумала она.
Маргарет открыла дверь. Свет из холла слепил уставшие глаза Гарден. Мать казалась ей темным силуэтом.
– Я так и думала, что это ты, Гарден, – сказала Маргарет. – Неужели тебе мало того, что ты натворила?
Она взмахнула газетой перед ничего не понимающей Гарден. – В этом доме ты не будешь хвастать своим бесчестием. Уходи. – Дверь начала закрываться.
– Мама! – крикнула Гарден. – Мама! – Она была уже не в состоянии думать и произносить слова. Она не понимала ничего, кроме одного: полоска света, пробивавшегося из дверей, становилась все уже, а потом совсем исчезла. Гарден застучала кулаками в дверь. Это какая-то ошибка. Мать не может ее выгнать. Это же и ее дом. Разве это не ее дом?
Плачущая Элен потянула мать за юбку:
– Элен устала.
У Гарден подкосились ноги. Она тяжело опустилась на ступени крыльца и обняла Элен. Что с ними будет? В тени большого дома было прохладно, и Гарден разрыдалась.
Это напугало Элен. Липкими пальчиками она коснулась мокрых щек матери.
– Нет, – сказала она. – Нет. Нет. Гарден взяла ребенка за руку.
– Не бойся, малышка. Тихо, не плачь. Мама все сделает. Все будет хорошо. – Но в словах ее не было уверенности. Элен плакала так, словно ее сердечко разрывалось на части.
У Гарден болело все тело, в голове путалось. Нужно сосредоточиться и подумать. Найти опору, что-то, за что можно ухватиться. Мысленно она молила о помощи. Если бы здесь оказалась Элен Лемуан… если бы она была в Париже… у нее было бы куда пойти. Как ей хотелось услышать от Элен сухой, практичный анализ случившегося. И тут она словно услышала ее голос: «Бесс с благородным сердцем».
– Тетя Элизабет, – пробормотала Гарден. – Элен, мы поедем к тете Элизабет.
* * *Джошуа широко распахнул входную дверь, держа в руках поднос для визитных карточек.
– Миз Купер нет дома, – официальным тоном произнес он. И тут увидел перед собой отчаявшуюся, перепачканную женщину и ребенка. – Боже милосердный! – ахнул он. – Миз Гарден, дайте мне малышку и обопритесь на старого Джошуа.
89
– Я даже не помню, как вошла в дом, – сказала Гарден.
Элизабет Купер хмыкнула:
– А ты и не вошла. Бедняга Джошуа кренился, как тонущий корабль, пытаясь одновременно нести Элен и тащить тебя.
– Она еще спит?
– Нет, конечно. Дети невероятно жизнестойки. Она давным-давно проснулась и успела насмерть заговорить на кухне Селию. Она уверена, что Селия прячет где-то в шкафу пони.
Гарден тихо застонала. Она не хотела думать ни о Скае, ни о Вики – ни о чем.
– Это все никуда само не исчезнет, – сказала Элизабет. – Тебе придется что-то решать.
– Только не сейчас, – умоляюще произнесла Гарден.
– Раньше, чем кончится день. Я отложила для тебя вчерашнюю вечернюю газету. Заставь себя прочитать ее. Это отвратительно, но ты должна знать то, что прочитал уже весь Чарлстон.
– Это не правда.
– Правда или нет – дело не в этом. Ты должна знать. И еще запомни вот что: ты будешь жить у меня столько, сколько захочешь.
– Я просто не понимаю, как мама могла меня выгнать. Тетя Элизабет, она захлопнула дверь у меня перед носом. Я просто не могу поверить.
Элизабет коснулась руки Гарден. Этот жест был выражением сочувствия и одновременно требованием взять себя в руки.
– Ты уже взрослая женщина, Гарден. Сколько тебе, двадцать пять, да? Ты уже слишком большая для детского представления об идеальных матерях. Маргарет всегда придавала большое значение светскому обществу и своему месту в нем. Она глупая, ограниченная женщина, и ты это знаешь. Нужно принимать ее такой, какая она есть. Она никогда не будет такой, какой ты хотела бы ее видеть.
– Но я ее дочь.
– Да, и ты не такая, как ей хотелось бы. Но она никогда не согласится признать эту истину. А вот ты сможешь, если постараешься. Тебе придется проглотить еще немало горьких пилюль, милая. А теперь я пойду к себе, чтобы ты могла начать прямо сейчас.
Гарден смотрела вслед идущей к дверям высокой, худой Элизабет. Ей так не хотелось, чтобы та уходила. Ей так не хотелось принимать решения. Она оглянулась вокруг, оттягивая момент, когда ей придется заглянуть в себя.
Она была в одной из спален третьего этажа. Элен, она знала, поместили в другой, как раз напротив. Комнатами явно пользовались не часто. В одном углу стояло несколько картонных коробок, в другом – швейная машинка, покрытая чехлом. Частично рабочее помещение, частично кладовая и очень редко – комната для гостей. Мебель была стертая, красного дерева, очень ухоженная. Низкая кровать, комод, столик и один-единственный изящный деревянный стул, который когда-то переставили от стола к машинке. Ковер, похоже, китайский, но орнамент так вытерт, что разобрать почти невозможно. В ногах кровати лежало свернутое покрывало, на окнах висели занавески из белой органди. Выцветшие обои в бело-голубую полоску. После домов, в которых она жила, и роскоши, которую принимала как должное, убежище в доме Трэддов выглядело так убого!
Ей хотелось опуститься на кровать, зарыться в подушки и найти забвение во сне. Но она представила, какое неодобрительное выражение появится на суровом лице тетушки, и заставила себя встать.
Элизабет оставила газету на столе. Гарден взяла ее и стала листать. На четвертой странице в глаза ей бросилась собственная фотография. Старая, тех самых «трудных времен». Она была блондинкой, в платье из бус, с тяжелой жемчужной бахромой по короткому подолу. Руки унизаны сверкающими браслетами, с ушей свисают длинные, кистями серьги из жемчуга и бриллиантов, на плечах атласная накидка с лисьим воротником. В одной руке длинный мундштук, в другой бокал шампанского. И неестественная, остекленевшая улыбка. «На Золушку высшего света подает в суд преданный ею муж», – гласил заголовок. Гарден опустилась на краешек кровати.
Статья была передана одним из телеграфных агентств. Это, как знала Гарден, означало, что то же самое можно прочитать в любой газете любой страны. В статье рассказывалось, что Скай «потрясен ужасными открытиями», а о нем самом писали как о много и упорно работающем управляющем фермой в маленьком французском городке, который, однако, не был назван. Создавалось впечатление, что Гарден вела бурную жизнь в парижских ночных клубах и казино юга Франции, в то время как ее муж, не имеющий представления о ее времяпрепровождении, трудился в поте лица.