Вдова Клико

— Ой, да, мама! А можно я выберу торт? А еще я буду всю дорогу держать тебя за руку! А можно мы будем прыгать?
— Можно.
Как все вокруг может оставаться таким, как прежде? После смерти Франсуа Николь еще ни разу не была в булочной, но вот она пришла, и все оказалось на своих местах: длинный извив медной ручки, стертой почти насквозь, большая деревянная дверь и бронзовая ступень, веселая витрина с разнообразной выпечкой.
— Bonjour, Николь, — сдержанно поздоровалась Наташа.
— Bonjour.
После похорон Николь не виделась с подругой. Наташа ни разу ее не навестила, а в тех редких случаях, когда Николь выходила подышать воздухом и отдохнуть от наполнявших дом призраков, подруга переходила на другую сторону улицы, чтобы с ней не встретиться. У нее не хватало духа спросить Наташу о причине такого неслыханного поведения.
— Нам вот этот! — воскликнула Ментина, показывая на роскошный millefeuille [36], самый большой торт в булочной. — У нас званый вечер!
— Вот как? А по какому случаю, та petite?
С дочерью Николь она говорила совсем по-иному — ласково и дружелюбно.
— Мы с мамой устраиваем чай для папы.
Наташа с совершенно непроницаемым лицом унесла торт упаковывать и закрыла за собой дверь. Потом позвала Ментану, чтобы та его забрала. Николь жадно высматривала в лице подруги хоть какой-нибудь признак сочувствия. Может быть, она считает, что во всем виновата Николь? В конце концов, Наташа предупреждала ее быть осторожнее, а она пропустила предостережение мимо ушей, и вся ее жизнь развалилась.
Ментана вышла с фирменным Наташиным пакетом, аккуратно перевязанным золотой ленточкой.
— Она сказала, что раз это для папы и раз я такая хорошая девочка, то это будет подарком от нее.
— Merci, Наташа! — крикнула Николь, но ответа не услышала.
Чувствуя себя еще более одиноко, она вышла из лавки.
В этот вечер, уложив Ментину и едва дождавшись, пока девочка уснет, Николь сбежала вниз, в пустую гостиную и разрыдалась.
Хуже всего бывали вечера. Люди относились к ней по-доброму, но ей так недоставало присутствия мужа, простой, без усилий и церемоний, болтовни с ним о том, как прошел день. И в свой потайной зал ремюажа она ни разу после смерти Франсуа не заходила. Трудно было себе представить, что когда-то она так уверенно смотрела в будущее с ощущением, будто все может. Угол подвала, где она прятала ремюажный ящик с песком и перевернутые бутылки, казался сейчас совершенно бессмысленным и попросту глупым.
Потрепанное кожаное кресло, которое любил Франсуа, еще хранило форму его тела, но она постепенно исчезала. Рядом с креслом стоял шаткий столик со стопкой книг, из которых он ей читал Дидро, Руссо и руководство по виноделию: бесконечный список сортов винограда, но именно оно было любимой книгой. Им обоим нравилось, как звучат названия, о которых они даже не слышали. Целый вечер они могли провести, гадая, откуда они пришли: «кларет», «александрийский мускат», «арамон», «оксеруа блан», «жакер».
Николь открыла скрипичный футляр. Было темно и мрачно, но она так хорошо его знала, что ей не обязательно было видеть. Желтый бархат, ставший от времени горчичным. Коробочка канифоли, рассыпающейся в руках, теплое дерево и вырезанные эфы ожили в ее руках, заполняя комнату. Николь поднесла скрипку к подбородку — ощутить его прикосновение к этой скрипке. Но нет.
Когда Жозетта доложила о посетителе, Николь махнула рукой, чтобы та ушла. Все эти добрые намерения, сочувствия и вымученные заверения были для нее хуже всего.
— Простите, мадам, это Ксавье, и он говорит, что дело срочное.
— Если так, то впустите его, конечно. Спасибо, Жозетта.
Лучший воскресный костюм был тесноват на широких плечах, а шапку Ксавье надвинул на лоб.
— Что ты тут делаешь одна в темноте? — спросил он.
— Садись куда-нибудь, только не в это кресло.
Он неловко сел, широко расставив ноги. Милый Ксавье, самый верный ее друг и самый доверенный глаз на виноградниках.
 
— Я не особенно умею вертеть хвостом, так что перейду сразу к делу, — сказал он.
— Наверное, дело серьезное, раз ты решил идти ко мне, а не к Этьену, когда он принимает.
— Еще какое серьезное! Не знаю, как это помягче сказать, но «Клико, Понсарден и компания» катится ко всем чертям.
— Что?! — Такое заявление оказалось для Николь совершенно неожиданным.
— Урожай не собран, грозди висят и усыхают, как яйца у старого хрыча. Мсье Оливье и его дегустационная банда шастают и вынюхивают все для Моэта, а двор давильни зарос бурьяном. Я понимаю, что у тебя тяжелые времена, и тянул с разговором, сколько мог. Собственно, главное даже не в винограде и не в бурьяне, а в том, что уже Рождество, а никому из нас так и не платили с конца сентября.
— С сентября?! Я только потому и знаю, какой сегодня день, что сегодня его день рождения, но ведь вам не платили почти три месяца. А я бросила тебя разбираться! Ты же знаешь, что мог прийти и раньше, просто я ЖЖ…
— Передо мной ты можешь не извиняться. Я иедь знал, что ты не будешь на меня в обиде, что я тебе все начистоту рассказал, но… день рождения, сегодня? Это ты прости меня. Вот уж выбрал время.
— Тебе, Ксавье, совершенно незачем проявлять сочувствие, мне от этого только хуже. Послушай, я прямо сейчас выпишу тебе чек. Я знаю, как непросто тебе было решиться, чтобы вот так, прямо со мной поговорить, но я тебе благодарна за это. Пожалуйста, помни, что ты всегда можешь ко мне прийти. Люди боятся обсуждать со мной важные вопросы, и от этого у меня ощущение, будто я живу в вате.
— Выписывай ты этот чек, и я пойду к Этьену. Мы за Франсуа выпьем, это ты не волнуйся, хороший он был человек. Жаль, что я так немного могу для тебя сделать. Чек я завтра обналичу и если тебя устраивает, раздам деньги работникам. Уж я-то знаю, кому надо снизить жалованье в давильне. А тебе хорошо бы хоть одну ночь толком поспать.
Она нацарапала чек, заметив гроссбух, открытый на той же странице, где она его оставила. На странице для хороших новостей в тот день, когда умер Франсуа, было пусто. Ее красивый и умный муж любил и свое дело, и ее одинаково. И про нее, и про него сочинял стихи. А сейчас это все обратилось в пепел. Теперь Николь жила в таком густом тумане, что все, кроме острого горя, расплывалось перед глазами, превращалось в бессмысленный фон жгучего видения: безжизненный Франсуа в их тайном убежище. А живые, радостные воспоминания о нем лишь усугубляли боль. Она забросила дело и никого не принимала. Единственный человек, которого ей хотелось бы видеть, была Наташа, но подруга необъяснимо ее покинула в час нужды, и это завершало всеохватывающее ощущение потери.
Она захлопнула книгу и передала чек.
— Я еще одно хотел сказать… — начал Ксавье и замялся.
— Как давно мы друг друга знаем? — спросила Николь. — Давай выкладывай.
— Давно. У меня до сих пор шрам, где ты меня той чертовой палкой огрела. Нам было по четыре.
— Ну так говори, Ксавье.
— Разговоры ходят, будто хоронить его надо было на перекрестке дорог.
— Кого?
— Мсье Клико. Сочится по всему городу слух, как гной из нарыва. Все говорят, что это он сам сделал из-за неудач на виноградниках. Не люблю сплетен за спиной, потому говорю тебе прямо.
Грусть Николь взорвалась гневом.
— Мой Франсуа умер от тифа, и он был лучше, чем весь этот городишко и все его жители — безмозглые муравьи. И если услышу, что хоть кто-то думает иначе, лично сверну ему башку вот этими руками!
— Мне уже случалось по этому поводу подраться, так что оставь это мне. Им просто больше языки не обо что почесать, вот и все. Но я не хотел, чтобы шли разговоры за твоей спиной. Извини, что расстроил.
Уходя он крепко пожал ей руку и сдвинул шапку со лба. Тут она заметила у него синяк вокруг глаза.
Впервые за все это время она разозлилась. Похоронить на перекрестке! Эти деревенские сплетники хотели сказать, что Франсуа сам лишил себя жизни, оставив свое небольшое семейство барахтаться и выживать, как может. Ограниченные, суеверные, злобные людишки, шепчущиеся в лавках, истово крестившиеся, когда встречали Николь. Лучше бы занимались своими делами, а своими она займется сама.