Измена. Верни мне мою жизнь (СИ)

— К груди, к груди прикладываем, — напомнила медсестра, помогая Полине развязать сорочку. Малышка не сразу сообразила, что от неё требуется, и, как по мне, она не сосала грудь, а просто её держала во рту. 
— Макар, — подняла на меня растерянные, полные слёз, глаза Полина. — Макар… Наша девочка, Макар. Наша маленькая Аврора… 
Я забыл, как дышать. Внутри всё сжалось во время родов, а теперь фейерверк внутри вспыхнул. Он бил по всем нервным окончаниям, заставляя часто моргать, потому что в глазах жгло, а голова отказывалась думать. Я очень медленно протянул руку и коснулся кончиками пальцев сжатой в малюсенький кулачок ладошки. Пальчики-ниточки дрогнули, распрямились и поймали меня в капкан. 
— Мои девочки… — пьяным от счастья голосом сказал я. 
  
The end
 
Глава 60 
Сочные соцветия луговой ромашки задержались, и только к середине августа решили показаться на поле за границей дома с мезонином. Я протянула руку и сорвала их. Поднесла к лицу. Сладкий, немного с ароматом осени, запах заставил прикрыть глаза, потому что казался украденным из сказки. Я перевернулась на живот, комкая под собой плед. Солнце клонилось к закату и окрашивало поляну в золотой с примесью зелени, такая природная патина. Макар шёл медленно от дома и крутил в пальцах тоже ромашку. Его шаги стали совсем близко, и я прикрыла глаза, стараясь на слух понять, когда он дойдёт до моего импровизированного пикника и сядет рядом со мной на клетчатый и колючий плед. 
— Ты сбежала, — раздался рядом его голос. Я перевернулась снова на спину и посмотрела в вечернее небо. 
— А ты оставил Аврору с нашими мамами, — нашла я что противопоставить Макару. Нет. Он не укорял, он просто знал, что примерно на час каждый день я оставляю ребёнка с ним и прячусь в душном ещё летнем запахе трав.
Я помирилась со свекровью. Хотя я никогда-то с ней и не ругалась. Просто меня не любили и делали больно от своей нелюбви. И я бы смогла с этим жить, если бы не Аврора. Мария Львовна позвонила через три дня после рождения дочери и плакала в трубку. Говорила, что все равно меня не любит и не понимает, но не будет никогда больше упрекать и вообще слова мне плохого не скажет, только не лишайте внучки. Я и не собиралась, если честно. Ребёнок не виноват, что взрослые говорить не умеют. И в первую встречу Авроры и Марии Львовны последняя стояла возле кроватки и ревела навзрыд. Она боялась прикоснуться к маленькому комочку жизни и отдергивала свои руки. Она очень переживала. Даже начёс свой дома забыла. А мне было странно, потому что если раньше она ревновала меня к Макару, то теперь объект ревности сменился и ничего ещё не понимал, лёжа в кроватке и хлопая своими большими почти бездонными глазами. 
И были тихие разговоры. И я не знала, что прямо вот так сразу делать, поэтому сказала свекрови одну правду: 
— Вы меня не любите. Я вас не смогла понять. Мы это изменить не можем. Но можем быть благодарны друг другу. Я вам за вашего сына. А вы мне за внучку. 
И так и остались обе благодарные. И внутри я понимала, что так не совсем правильно, но разбираться ещё и с ней сил не было. Точнее, я не хотела их на это тратить. 
Приезжали родители, в основном всегда вместе. Мои и Макара. Я просто подумала, что две бабушки и два дедушки как-то друг друга немного нейтрализуют, и не прогадала. У них не было времени лезть в нашу семью, потому что они были заняты то умилением внучкой, то спорами. 
Пусть. 
— Аврора срыгнула на платье твоей матери… — Макар поднёс к моему лицу ромашку и стал гладить вдоль скул, спускаясь к шее. 
— Ничего удивительного. Она ее так качает, что даже меня укачивает, — фыркнула я и отобрала растение у мужа. Повертела в пальцах. Сочная зелень стебля окрасила кончики пальцев. 
— Может быть, стоит ей об этом сказать? — Макар прилег рядом, оперевшись на локоть, и рассматривал меня. Я показала язык и прикрыла глаза. 
— Не переживай, твоя мама это сделает лучше меня, — короткий смешок, и пальцы дотрагиваются моих волос. Приятно. 
 
Восемь месяцев жизни Авроры стали самыми волшебными для меня. Мир сонный стал, укутанный в детский смех. Я наслаждалась им, как крепким терпким чаем со зверобоем, и не понимала, как мало мне для счастья надо. Ребёнок. Который изменил не только меня, но и Макара. Он вдруг стал большим плюшевым медведем и, приезжая с работы, даже руки не мыл, а бежал в детскую или в мастерскую, где Аврора в плетёной корзине лежала и рассматривала сшитые мной игрушки. Макар приезжал и старался как можно скорее обнять дочь и меня поцеловать. Он забирал Аврору, и они долго сидели в кресле-качалке. Он клал дочку к себе на грудь и гладил по маленькой хрупкой спинке, рассказывая сказки. И я в это время сбегала, чтобы не спугнуть, не разрушить сказку уже его принцессы. И была благодарна, что Макар оказался таким… любящим. 
У нас не было помощников, нянь и советчиков. И я не могу сказать, что мне сложно. Наоборот. Как-то так получилось, что Аврора оказалась очень спокойным ребёнком, она ела, фырчала, пускала пузыри и долга могла залипать на ловцов снов, которые висели над кроваткой, на новую игрушку, на шелестящие листья берёзы. И я спокойно работа с ней. Перекладывала в плетёную корзину, которую из чисто женского эстетизма приобрела, а потом поняла, что это удобная вещь, когда надо ребёнка мобильно передвигать по дому, поднималась в мастерскую, и пока дочь разглядывала солнечных зайчиков на потолке, работала. Немного, правда. Но зато почти отрисовала несколько коллекций для годовалых девочек. А потом приезжал Макар. Аврора до криков была рада его видеть. Он сюсюкал с ней, рассказывал что-то, и я могла сбегать. Сюда. А потом возвращалась домой, где Макар носил на руках нашу дочь, и, казалось, нет ничего чудеснее. И муж за ужином делился новостями: привозил их нам с Авророй из города, а мы слушали. А потом собирались в спальне, и Макар, лёжа на животе, наблюдал за дочерью, иногда щекоча ее розовые пяточки, чтобы она просто засмеялась. Утром он неизменно будил меня поцелуями, чтобы шептать, как весь день будет скучать, и я сонно обнимала его за шею и бурчала, что мы тоже, и нам хотелось бы весь день валяться с ним в постели. Когда дверь за Макаром закрывалась, я забирала Аврору к себе на кровать, и мы ещё долго нежились с ней, чтобы к полудню наконец-то спуститься на первый этаж и отправиться готовить обед, ужин, без разницы, для папы. И сочные деревенские яблоки румянились на открытом пироге, а корица добавляла нотку осени. 
— Ты жалеешь? — спросил Макар, и я открыла глаза. Привстала на локтях, вглядываясь в лицо мужа, чтобы заметить на нем ожидание, страх, горечь… 
— Только о том, что этого не случилось раньше… 
Я перебралась на Макара, удобно устаиваясь и утыкаясь носом ему в шею. Под губами бился частый пульс, и я, не выдержав, лизнула. 
Память никуда не делась. Можно лелеять свои обиды, можно навсегда пропитаться ядом и умереть в одно мгновение от остро заточенного ножа с именем "измена". А можно простить… 
— Ты знаешь, — хрипло сказала я, ерзая по мужу и прижимаясь сильнее. — Я, наверно, тебя люблю.
— А я тебя точно. 
Конец