Измена. Верни мне мою жизнь (СИ)

Я стояла, замерев и не зная, что сказать. Собственный интернет-магазин детской одежды, который только в мечтах, только в эскизах и обрывках ткани. И Макар поддерживает. Своим этим поступком он поддерживает мою затею и, значит, верит в неё. 
— Полин, скажи что-нибудь? — попросил Макар и погладил меня по холодной руке. 
— Я не знаю, что тебе сказать, — выпалила я на одном дыхании, не в силах бороться с потоком идей: пышный фатин и тонкая органза, немного кружева и лент, розовый цвет зефира и плотная шартрезовая зелень. В голове мелькали образы, где малышка качается на качелях, а пышная балетная пачка мятного цвета пляшет в воздухе. 
— Тебе не нравится? — с опаской спросил Макар, и я нервно замотала головой. 
— Это… это… Макар, это нереально, — в уголках глаз собрались слёзы, и я поспешно, пока муж не заметил, смахнула их, а потом посмотрела на Макара и честно призналась: — Это очень много для меня значит.
  
По другую сторону баррикад
 
Глава 59 
— Макар, началось, — в ночной тишине прозвучал голос Полины, и я нервно крутанулся на постели, ища кнопку светильника на тумбочке. К слову, «начиналось» у нас за последние две недели уже четвёртый раз, но я плохо учился в школе, и байка про волка и мальчика до меня не доходила. Я нервно вздрагивал, соскакивал с кровати и начинал метаться по спальне, пока Полина чистила зубы и умывалась. К её выходу из ванной я был одет, бодр и немного взбудоражен. Вру. У меня коленки тряслись от мысли, что роды начались, а мы в загородном доме. Но Полина наотрез отказалась возвращаться в квартиру, и я её понимал. И вот сейчас нервное и надтреснутое «началось» тоже подкинуло меня, но всё же я уточнил: 
— Точно? 
— Макар, в ванной на полу лужа! — со слезами в голосе призналась Полли, и я словил предынфарктное состояние. По инерции попытался схватиться за сердце, но опомнился, что так только сильнее напугаю Полли. 
Я сел на кровати. В свете ночных бра казалось, что ничего страшного не происходит, но протяжный стон Полли — и я уже был рядом, растирал ей поясницу и бубнил, что всё хорошо, что время есть, это первые роды и между водами и малышом обычно несколько часов. Полина так сильно схватила меня за запястье, что я чуть не взвыл. 
— Помоги мне одеться, — прохрипела Полина, которая стала резко очень нервной. Но ей простительно. 
Я носился по дому, боясь что-то забыть, тревожная сумка стояла давно в прихожей, и я, собрав всё остальное: зарядку для телефона, зачем-то упаковку изюма, которым перекусывала Полина, и свои документы, вернулся в спальню. Полина лежала на постели и придерживала руками низ живота. 
— Идём. Я подогнал машину прямо к двери, — я попытался приподнять Полину, но она, сцепив зубы, лежала неподвижно, глубоко и рвано дышала. 
— Мне страшно, — призналась она. 
— Я буду с тобой. Я вообще никуда не уйду. Я в родовую пойду с тобой. 
Полина во время беременности сильно изменилась. Пропала какая-то аристократичная жеманность и появилась откровенная, иногда грубая честность. Она боролась с собой и не всегда могла мягко объяснить, что её не устраивает, поэтому, чтобы не спугнуть вообще её проявление недовольства или откровений, я никогда не жаловался. Вот и сейчас короткие рваные фразы про боль, про то, что ей неприятно, когда её осматривает врач, и вообще всё плохо. 
Я всё же взял Полину на руки, хоть и боялся так сделать ещё больнее. Но Полли, обняв меня за шею, горячо дышала, и по-моему, тихо материлась. 
Усадить её на пассажирское кресло не рискнул, поэтому, аккуратно сгрузив на заднее сиденье, предложил: 
— Может, ляжешь? 
Полина несколько раз кивнула и потянула на себя плед, что последнее время всегда лежал в машине. Она неловко опустилась сначала на бок, потом подтянулась и кое-как, поджав под себя ноги, легла. Я побежал на водительское место, уселся, проверил фары и развернулся к воротам. Трасса в этом районе всегда расчищена, и даже после снегопада мы спокойно выехали из посёлка. Полина старалась не стонать, чтобы не пугать меня, но так ещё хуже. Я постоянно оборачивался и в этот момент тоже паниковал, потому что упускал из вида дорогу. 
 
Чёрт. 
Полина как-то особо больно простонала, и я, не задумываясь, прибавил скорость. А потом вспомнил страшное. Я не позвонил врачу! 
Начал набирать доктора, который вёл беременность. Ответили сразу, и я, выдохнув, начал поспешно излагать события ночи. Врач сказал, чтобы я успокоился и не переживал. Он сейчас приедет в клинику, а нас пока примут, устроят и прочее. Я не успокоился. 
Ночной город кокетливо подмигивал иллюминацией, и я только сейчас понял, что прошёл почти год, как Полина всё узнала. Как мы могли бы не быть вместе. Как я никогда бы не узнал о ребёнке. Но Полли дала мне шанс, просто поверила в меня, как верила весь наш брак, и я очень старался не облажаться. И сейчас весь груз прожитого времени вдруг свалился мне на плечи, и я с ужасом понял, что не переживу, если с Полиной или малышкой что-то случится. 
Пролетел на красный. Плевать, потом разберусь. Здание клиники показалось через три квартала, и я, бросив машину прямо у входа, поспешил вытащить Полину. Навстречу вышли охранник и администратор. Узнав в чём дело, девушка попросила не переживать и убежала за креслом. А я не переживаю, у меня просто нервы тонкие. 
Через полчаса мы были в палате. Медсёстры приходили, ставили какие-то капельницы. Я мерил шагами комнату и бегал за холодной минералкой для Полины. Она перестала стонать, только кривилась, когда очередная схватка приходила. На лбу у неё выступили бисеринки пота. Тяжёлое дыхание и подрагивающие губы. 
— Всё будет хорошо, — я присел на корточки возле кровати и погладил Полину по запястьям. Поднялся выше, убрал прядь с лица. — Ты помни, что всё будет хорошо… 
— Мне будет больно… — задохнувшись слезами, призналась Полина, и я совсем растерялся. Мне хотелось прижать её к груди и обнимать, обнимать, обнимать… — Мне уже больно, а потом станет ещё больнее… 
— Сейчас эпидуральную анестезию поставят, и боль пройдёт, — успокаивал я, но Полина поймала меня за ладонь и притянула её к своему лицу, провела моими пальцами себе по лбу. 
— Гладь меня, — попросила она, и я, сидя на корточках, как гопник, ей-богу, гладил. Убирал волосы от лица, заплетал их короткую косу, чтобы не мешали, растирал холодные ноги, делал массаж. А потом нам сказали, что пора. 
Полина так безумно боялась, и я не мог ни поддержать её, ни успокоить. Мне выдали медицинский халат, проводили в комнату, чтобы я обработал руки, обрядился в форму, и даже шапочку дурацкую на голову нацепили. Когда я вернулся в родовую, Полина лежала с каменным лицом. Доктор что-то рассказывал, шутил, но она не реагировала. Я тихонько прошёл и встал в изголовье. 
А потом начался ад. Схватки были чаще, доктор то говорил тужиться, то расслабляться. Я, наклонившись к Полине, умолял её потерпеть, и, вот честное слово, мог бы — забрал бы себе всю эту боль, но единственное, что я мог, это успокаивать Полину и держать её за руку. В особо острые моменты Полина держала меня за руку и пыталась мне её сломать. Но я не возмущался, потому что ей больнее и она не заслужила. 
— Вознесенский, — прохрипела Полина. — Наклонись-ка ко мне… 
Я послушно наклонился и наделся услышать там что-то про прощение, которого никогда не будет, обиды, измены… 
— Как же я тебя ненавижу, — простонала Полина, и я убрал волосы у неё со лба. 
— А я тебя люблю… 
— Ещё раз, — попросил доктор, и Полина закричала так сильно, что мне самому чуть плохо не стало, а потом… 
— Восемь по шкале Апгар, — произнесла медсестра, и я не сразу понял, что писк — это крик малышки. Время завертелось, и мне показалось, что через пару минут вся розовая, со складочками на всём тельце малышка лежала на груди Полины и разевала беззубый ротик.